Кертис сам купил?
Она расслышала ясно, но не могла поверить и повторила эти слова про себя.
Не преувеличивает ли Софи, чтобы меня утешить? — усомнилась она, но тут же обнаружила, что губы её уже произносят разрешение.
— Входи…
Софи вошла осторожно, с мягкой улыбкой, будто знала, что услышит именно это. Горничная бесшумно поставила серебряный поднос на столик подле кресла, где сидела Эллинор.
— Я и сама служу в доме Шиермайум немало лет, но чтобы его светлость вот так покупал еду на стороне — вижу впервые.
Софи с каким-то довольным лицом наливала в чашку мятный чай, который Эллинор в последнее время часто просила, и, украдкой глянув на неё, негромко прибавила.
— За последние лет десять — впервые. А до того хозяин и сам был ребёнком…
Но Эллинор не вслушивалась в многозначительные слова горничной.
И надо же — именно абрикосовый тарт. Тот самый, что она больше всего любила в детстве. И тот, что она хоть немного любит и теперь, когда сладкое ей разонравилось.
Сладкий запах абрикосового варенья тронул нос. В тот миг, когда она вдохнула этот запах, от которого сам собой набегает слюна, из глубин памяти вдруг выскочил один голос.
«Жаль. Ведь это был абрикосовый тарт…»
В ту пору, когда она отчаянно жаждала хоть крупицы его внимания, в столичной чайной Кертис сказал именно так.
Глядя на кусок тарта, опрокинутый на пол, — жаль, мол. Обычный человек наверняка тревожился бы не о еде, а о запачканных туфлях из овечьей кожи.
Тогда всё её внимание было приковано к его тёмному лицу — он и вилки не поднял, хотя перед ним стоял сладкий пирог, — и связать те слова с собой она не успела.
Но теперь, если подумать, это звучало так, будто он знал, что она любит абрикосовый тарт.
Но как? Ведь они с ним впервые встретились три года назад, в пансионе Роделайн. Да и то это лишь её одностороннее воспоминание — насколько она знала, Кертис не помнил об этом ничего.
Так как же… Эллинор с растерянным лицом смотрела на абрикосовый тарт, поставленный Софи, и невольно спросила.
— Это и правда купил его светлость?
— Ну конечно.
Софи возразила так, будто сомнение Эллинор было несправедливым.
— По правде, хозяин, кажется, не хотел, чтобы стало известно, что купил он сам, но…
Не дослушав Софи, что говорила с лёгким колебанием, Эллинор протянула руку и взяла вилку. А потом отрезала и попробовала хрустящий край теста.
Тесто сладкого тарта хрустело весело, точно печенье. Поняв, что оно совсем иного склада, чем то, похожее на слоёное, что подавал когда-то повар великогерцогского дома в клубничном тарте, Эллинор обернулась к Софи.
— «Не хотел», но?
— По многим признакам было ясно, что купил он сам, да и мне показалось, что для отношений между вами лучше будет сказать вам об этом, — вот я и осмелилась поступить по собственному разумению.
Софи, у которой при виде того, как Эллинор ест тарт, похоже, прибавилось уверенности в собственном выборе, договорила. Эллинор со странным лицом посмотрела на горничную, отложила вилку и спросила.
— Его светлость сейчас в кабинете?
— Да. До того как я оттуда ушла, он там занимался делами.
Покатав во рту оставшуюся сладость и ещё раз убедившись, что это и вправду не работа повара, Эллинор смочила горло чаем, который налила Софи.
— Вот и хорошо. Значит, можно не бояться, что схожу впустую.
А потом с решительным лицом сказала горничной, что ждала её слов.
— Мне нужно сейчас же пойти в кабинет.
Гербом великогерцогского дома Шиермайум было изображение двух скрещённых острых копий за крепким щитом — будто в память об основателе, спасшем империю.
Этот герб, в котором и мельком видна была гордость защитников Севера, был особенно крупно вырезан на двери кабинета главы дома.
Кертис, что является сюда без выходных, каждый день смотрит на это и садится за стол. Думая так невзначай, Эллинор переступила порог кабинета.
В отличие от прошлого раза, дверь открылась прежде, чем она успела назвать причину визита, и за ней, как и говорила Софи, сидел Кертис.
А может, и он — тоже здешняя мебель? Может, он ещё до моего рождения, с той поры, как строили этот замок, врос сюда, точно кирпич, и вместе со льдами провёл все эти годы?
Мужчина напротив был так укоренён в своём пространстве, что подобная мысль приходила сама собой. Он казался незыблемым, будто ни разу не покидал места, где сидел.
Совсем как тот герб, что я видела только что. Эллинор смотрела на мужа, похожего на символ, изображающий последний рубеж обороны, пока помощник и слуги не вышли, а за спиной не закрылась дверь.
Кажется, она хотела спросить о многом, кажется, всю дорогу приводила мысли в порядок — а стоило оказаться лицом к лицу, и ни одно слово не приходило на ум.
Вопросы, что всплывали сейчас в душе Эллинор, были лишь из тех, которые она за всю жизнь ни за что не произнесёт именно перед ним.
Вы правда, как говорят, любите Исадору?
Вы правда любите жену покойного брата, ту, что оставил после себя брат, с которым вы, говорят, были так близки… и потому взяли меня в поддельные жёны?
Не спросила она этого из гордости.
Даже если в душе о чём-то догадываешься, услышать подтверждение из уст самого человека и просто предполагать — не одно и то же. Для кого-то другого, может, и одно, но для Эллинор, любившей Кертиса, это было именно так.
Ненависть, перешедшая всякую меру, и любовь обыкновенно слеплены, как две стороны монеты. А уж у человека вроде Кертиса, чьи чувства почти не колеблются, — тем более.
Эллинор, что поняла это в школьные годы, когда страшно презирала отца, а потом — через тоску по невозвратному прошлому, которую в конце концов пришлось признать, — знала, что означает его ненависть.
Должно быть, это любовь, которую он хочет отрицать. Пусть даже не совсем она, но одно было ясно: он питает к жене покойного брата чувство, которое питать опасно.
Ведь в глазах Кертиса, обращённых к Исадоре, прятались следы тоски по невозвратной поре и той самой смеси любви с ненавистью, что когда-то носила в себе она сама.
От одного воспоминания о том мгновении, когда она это поняла, ныло в груди, и Эллинор лишь смотрела на мужчину, не в силах раскрыть рта.
То же было и с Кертисом. Если Эллинор не решалась заговорить оттого, что с её губ первым сорвался бы неуместный упрёк, то он не мог раскрыть рта, точно человек, глубоко над чем-то раздумывающий.
Какое-то время кабинет наполняло одно лишь нерешительное молчание.
— Трапезу…
Нарушил эту тишину, против ожиданий, Кертис.
— Мне доложили, что вы её снова пропустили.
То ли ей казалось, но он будто всматривался в её лицо — и спустя долгое время продолжил.
— Запасаться силами, чтобы выдержать надвигающуюся зиму, приходится не одним зверям. Человеку, само собой, тоже…
— Мне сказали, что абрикосовый тарт вы купили сами.
Эллинор не дослушала слова, которые он, похоже, тщательно подбирал, и перебила его.
— Это правда?
— …
— Вы правда сами ездили за ним в город?
Он хмурился и то раскрывал, то смыкал губы, а потом вздохнул. По этому Эллинор чутьём поняла, что он и вправду купил сам, и крепко сжала кулаки.
Зачем? Больше всего ей хотелось спросить именно это.
Почему вы всё время печётесь о моём сердце? — хотелось спросить и потребовать ответа.
Если вы будете так обо мне заботиться, если будете опекать, притворяясь, что вам всё равно, — я ведь не смогу расстаться с надеждой.
Я ведь начну заблуждаться: мол, есть какие-то обстоятельства, мол, может, и ко мне у него не вовсе нет чувств.
— Просто…
Но Эллинор изо всех сил подавила желание разгневаться и произнесла то, чего хотела сильнее.
— Вы не могли бы меня полюбить?
Эта мольба была единственным, что Эллинор хотела сказать всю дорогу до его кабинета.
— Ведь со мной путь куда легче.
Конечно, задумано это было не так прямо, как вырвалось. Она готовила слова более пристойные, воспитанные, при которых удалось бы сохранить хоть каплю гордости.
— Я ведь не многого прошу. Достаточно самой малости, пусть даже вы просто сделаете вид…
Но, как ни старайся, ей, похоже, не суждено уйти от участи человека, которому отмерен срок и у которого оставшееся время только подгоняет.
Понимая, что так нельзя, и всё же поневоле сделав отчаянное лицо, она в конце концов заговорила будто выпрашивая.
— Просто — вы не можете меня полюбить?
Любить ту, которую любить нельзя, вы ведь можете и после моей смерти. Одни эти слова она сдержала нечеловеческим терпением.
Подавлять слова, от которых стало бы ещё жальче себя, было так тяжело, что Эллинор приходилось крепко закусывать губы, что всё норовили снова начать умолять.
— …
Пока Эллинор сдерживала слова с лицом настолько одиноким, что оно казалось даже горьким, Кертис сидел как окаменевший.
Точно человек, которого окатили расплавленным свинцом. Он застыл, как тот, кто, не успев уклониться, принял крещение раскалённым металлом и мгновенно затвердел всем телом, — а потом с трудом разомкнул губы и медленно проговорил.
