В отличие от неё, Кертис выглядел до обидного прекрасно. Он ведь наверняка изнемогал под грузом дел — а вид у него был здоровее, чем у неё, которая днём разве что мучилась головной болью от старого юсисского, но ни во сне, ни в еде себе не отказывала.
Несправедливо. Глядя на гладкую кожу перед собой, Эллинор ощутила, как чаша весов перевешивает так же сильно, как разнятся её и его чувства, и проворчала про себя.
Если чувство у него настолько лёгкое, что и рядом не стояло с моей жаждой, так пусть бы хоть внешностью перевес был на моей стороне. Эллинор напрасно обиделась на Кертиса, что непременно занимал выгодную чашу на всех весах, — и в этот самый миг…
— Я слышал, вы сильно хворали…
Он негромко нарушил молчание.
В отличие от Эллинор, что встретилась глазами с гостем напротив лишь усевшись на диван, Кертис не отводил взгляда ни на миг с той минуты, как она появилась.
Он, точно лазутчик, что хочет что-то выведать, разглядывал её всю — от лица до рук, — а потом медленно отклонился назад, к спинке. От этого движения, будто он нарочно увеличивал расстояние, Эллинор стало странно, и она с запозданием на такт ответила.
— Ничего серьёзного не было.
— Но и лёгкое недомогание, если его запустить, обыкновенно оборачивается тяжёлой хворью.
На эти слова Эллинор, как только что делал он, внимательно вгляделась в лицо Кертиса.
— Вы тревожились?
Слова, что вырвались, рассекая сложное смятение чувств, были вопросом не от рассудка, а от сердца.
— Обо мне вы тревожились?
— Вы моя жена.
Он ответил как ни в чём не бывало, будто слова Эллинор были сами собой разумеющимися.
— Заботиться о жене и тревожиться за неё — прямая обязанность мужа.
— Я не про обязанность.
Эллинор тут же уцепилась за уклончивый ответ, что вытек гладко, как вода.
— Я хочу спросить, тревожились ли вы обо мне по-настоящему.
— …
— Так же, как я не могла уснуть, когда вы были в походе к горам Сиовик, как каждую ночь молилась, чтобы вы вернулись целым. Так вы обо мне тревожились?
Тот, кто отвечал без запинки, точно человек, никогда не встречавший препятствий, на этот вопрос подобающего ответа не нашёл. Глядя на красиво очерченные губы, плотно сжатые, будто склеенные, Эллинор тихо усмехнулась.
— Значит, не тревожились.
— Тревожился… Разве по тому, что я всякий раз посылал слугу справиться о вашем состоянии, не видно?
— Так это же тревога по обязанности.
Слова прозвучали как упрёк, но на самом деле она не держала на него зла.
Ведь то, что он не может о ней тревожиться, она знала и раньше.
А выговорила это вслух и поставила его в неловкое положение, хоть и прекрасно всё понимала, оттого, что ей отчего-то захотелось поехидничать.
— Ничего.
Оттого, что его порыв — прийти сюда всего-то из-за нескольких отказов — отчего-то казался ей и обидным, и горьким.
А мне, чтобы добиться от вас одного согласия, пришлось вынести бесчисленные отказы.
— Не то чтобы я этого не знала.
Почему он, против обыкновения, так долго не сводил глаз с её лица, она понимала с самого начала.
Ему было любопытно. Любопытно, отчего женщина, что вечно из-за него изводилась, вдруг начала капризничать, — уж не разлюбила ли.
Ведь никому не хочется упустить рыбу, попавшую в сети. Даже если это рыба того сорта, которую он так и не подаст к столу.
Эллинор, угадавшая подоплёку, которой, должно быть, и сам он глубоко не сознавал, пожала плечами.
— Можете не беспокоиться.
На миг ей и правда стало досадно, но сказано это было не для красного словца, а всерьёз.
Нежность к нему принадлежит мне одной. Докучать ему вопросами, почему он не отвечает на мою любовь, я не собираюсь.
Сказала она это от души — но Кертис долго не мог раскрыть рта.
— Вы, должно быть, уже знаете: с Павлом всё благополучно…
Он довольно долго молчал с растерянным лицом, и новой темой, к которой он после раздумий обратился, оказался мальчик.
— Никаких последствий нет, и мне доложили, что и духом, и телом он здоров, как обычно.
— Как хорошо…
— Вдобавок решено нанять полноценных учителей и возобновить занятия. Правда, телесные упражнения вроде фехтования по-прежнему исключены.
Эллинор, что вслушивалась в рассказ о Павле, от этих слов удивлённо округлила глаза.
— Исадора разрешила?
— Да. Похоже, увидев, как сын лишился чувств, она переменилась в мыслях. Хотя повлияло и то, что Павел выказал сильное рвение к учению.
От дальнейших объяснений Кертиса напряжённые плечи Эллинор мягко расслабились.
Напряжение, о котором она и не подозревала, будто таяло. Эллинор, что втайне ждала сурового выговора из-за Павла и с той минуты, как он произнёс имя мальчика, внутренне готовилась, издала долгий вздох облегчения.
— Как хорошо.
Кертис лишь пристально смотрел на лицо говорившей это Эллинор.
— Правда, очень хорошо.
Не обратив внимания даже на его взгляд, что случалось редко, Эллинор просто повторяла одно и то же.
Она думала так не для того, чтобы снять с себя вину, а по-настоящему радуясь за мальчика.
Она боялась, как бы из-за её оплошности чрезмерная опека Исадоры не стала ещё сильнее, но, по счастью, дело обернулось в сторону, обратную опасениям.
— И потому я намерен заново нанять Павлу учителей.
До Эллинор, что с отпустившим лицом переводила дух, донёсся голос Кертиса.
— Хотелось бы найти их как можно скорее, чтобы Павел не отстал ещё больше, но в великогерцогском доме нет подходящего человека, к кому можно обратиться за советом.
Он, с отчего-то неловкими синими глазами, спросил мнения Эллинор.
— Мне думается, лучше всего посоветовать могли бы вы — вы ведь до замужества служили учительницей в пансионе… Или вам это будет слишком неприятно?
На неожиданную просьбу Эллинор кивнула без раздумий.
— Нет. Что вы, нисколько.
— Если вам неловко, можете отказаться.
— Да с чего бы мне быть неловко.
— Вам пришлось выслушать несправедливые слова.
Приглушённый голос отозвался в приёмной. Синий взгляд, всё это время обращённый к Эллинор, теперь упирался в пол.
— Речь о том, чтобы выбрать учителя для сына той, кто вас несправедливо обидел. Как тут может быть не неприятно?
— Это…
Эллинор хотела сказать, что до несправедливости дело не дошло и что она не собирается перекладывать взрослую ссору на ребёнка, — но плотно сомкнула губы.
— Это наверняка было для вас крайне неприятным опытом. А потому.
— …
— Если вы чего-нибудь пожелаете в уплату за совет, говорите не стесняясь.
Глаза его по-прежнему были прикованы к полу. Благодаря этому Эллинор смогла смотреть на него чуть свободнее и внимательно разглядела лицо мужа, которого любила безответно.
То, что несравненно хорошо, не теряет своей цены, сколько на него ни смотри. Для Эллинор таким было лицо Кертиса.
И дело тут не просто в её любви. Ведь это подтверждали и всевозможные похвалы из заметок, что она собирала и что спали неподалёку.
Если выбрать из тех заметок одну строку, которая и Эллинор казалась несколько преувеличенной, то это была статья в некоем дамском журнале, где писали, что ради того, чтобы увидеть наследника Шиермайум в бою, автор готова отправиться в горы Сиовик.
Журналистка, написавшая ту заметку, из-за которой пришлось даже публиковать извинения за нарушение правил сбора сведений, восхищалась Кертисом, похоже, не как репортёр, а как частное лицо. Эллинор помнила, как ей стало неловко: любовь, откровенно сквозившая в тексте, отчего-то казалась похожей на её собственную.
Но описание из той заметки, которое она напрасно отвергала, желая казаться не такой, было верным. Глядя на его профиль, будто высеченный богом со всем возможным тщанием, Эллинор про себя восхитилась ещё раз.
В линии его подбородка была растворена некая сила, какой не имели столичные павлины, что целыми днями тратят время на наряды. Острота, доступная лишь тем, кто машет не украшенным мечом, увешанным самоцветами, а настоящим клинком, на котором запеклась кровь монстров, добавляла врождённой красоте благородства.
На сей раз у неё не хватило духу даже поворчать о несправедливости. Просто молча глядя на это лицо, подобное прославленной картине, Эллинор почувствовала, что долгие её раздумья наконец обретают направление.
Раздумья, которым я предавалась взаперти, черкая давно умерший язык, похоже, снова клонятся к чему-то себялюбивому.
Конечно, я, как прежде, не стану использовать других, лишь бы провести с Кертисом хоть час. Не стану без зазрения совести вертеть людьми ради своей жадности.
Но и от желания стать к нему хоть немного ближе отказываться не намерена.
Из-за этого тому прекрасному и чуткому человеку придётся немного помучиться, и назвать это жадностью, от которой не пострадает ни один человек, будет нельзя…
Но раз у каждого своя история, то и я несу свою собственную печаль и тем живу.
Как и все прочие, могу же и я побыть настолько себялюбивой.
— Тогда…
Чувствуя, как впереди на миг посветлело, будто она шагнула наружу из сырой и тёмной пещеры, Эллинор набралась смелости.
— Я хочу снова обедать вместе.
— На прежних условиях?
— М-м… нет.
На её отрицание Кертис, всё это время отводивший взгляд, наконец повернул голову. В глазах, которых она опасалась, не было прежней настороженности.
— На один день больше, чем прежде.
Изрядно от этого успокоившись, Эллинор развернула перед ним свою жадность.
— Четыре дня в неделю обедайте со мной.
Вопреки ожиданиям Кертис недолго на неё посмотрел и покорно кивнул.
— Хорошо.
Эта уступчивость так её обрадовала, что Эллинор рассмеялась, точно человек, у которого никакой зубной боли отродясь не бывало.
