Она бросилась с опозданием — маленькое тело уже висело в воздухе.
Пожалуйста, пожалуйста. Отчаянно молясь, Эллинор перебирала ногами так быстро, как только могла.
Но ноги были тяжелы и медленны, будто она блуждала во сне или брела под водой.
Нет. Она уже предвидела развязку и, вскрикнув, изо всех сил оттолкнулась от земли — и в этот самый миг…
Нечто чёрное молнией пронеслось мимо неё.
Возникнув словно из-за её спины и умчавшись, подняв ветер, оно неслось так быстро, что его толком нельзя было разглядеть, — и подхватило падающего ребёнка.
В глазах Эллинор, полных отчаяния, отразилось чудо: Павла спасли.
Мальчик, подхваченный за миг до земли, тяжело дышал в крепких руках.
Убедившись, что маленькое тело не растоптали копыта и что оно не разбилось, упав с высоты, Эллинор обессилела и рухнула на землю.
— Молодой господин!
Поводья лошади, что после падения седока разгорячилась ещё сильнее, перехватил сэр Блейк, ушедший далеко вперёд. Предотвратив второе несчастье, которое могла натворить взбудораженная лошадь, Лиам в холодном поту осмотрел Павла.
— Вы целы? Где-нибудь ушиблись…
— Сначала возвращаемся.
Но Павел, похоже, лишь избежал падения, а в остальном ему изрядно досталось. Мужчина в чёрном плаще, увидев бледное лицо мальчика, что дрожал всем телом и тяжело дышал, произнёс холодно.
— Нужно показать его лекарю. А потом…
Синие глаза мужчины остановились на Эллинор, что так и смотрела на них, сидя на земле.
Кертис. Хвойные деревья с колючими иглами, раскинувшиеся у него за спиной, шумно вздрагивали на ветру, и ветер трепал его чёрные волосы.
Но даже этот северный ветер сумел лишь вывернуть его плащ — тяжёлых, будто пригвождённых глаз он не поколебал ни на волос.
Синева неизмеримой глубины смотрела на женщину, что осела на холодную землю, упершись в неё коленями и ладонями.
Страшась укора и осуждения, что наверняка таились в этом взгляде, Эллинор оцепенело опустила глаза.
Я ведь не хотела такой ошибки.
Сквозь неописуемое чувство вины и всё же пробивающееся облегчение до неё донёсся низкий голос Кертиса.
— Приведём всё в порядок.
* * *
— Павел!
У ворот замка, куда они спешно примчались, уже стояла Исадора.
Она подумала было, что той сообщили, но, похоже, дело было не в этом. Увидев опухшую щёку и покрасневшие глаза няни, по которым можно было догадаться о случившемся, Эллинор украдкой вздохнула за спиной Кертиса.
Няня, что на слова о занятии под открытым небом обрадовалась, но всё же встревожилась, в конце концов явно не сумела отвлечь Исадору.
Исадора, что обычно вставала лишь к позднему обеду, как назло сегодня проснулась рано и, похоже, принялась выспрашивать, где сын.
Надо же — именно сегодня.
Глядя на Исадору, что при виде обмякшего на руках Кертиса ребёнка звала сына по имени так, будто вот-вот лишится чувств, Эллинор стиснула поводья.
— Ничего серьёзного; похоже, от потрясения тело и дух ненадолго не выдержали.
К счастью, спешно вызванный домашний лекарь поставил не страшный диагноз.
— Силы у него были на исходе, и от испуга сбился пульс… Не случалось ли молодому господину прежде переутомляться?
— Я слышала, что он несколько дней не мог уснуть от волнения перед поездкой.
На вопрос пожилого лекаря отозвалась Эллинор, стоявшая на шаг позади. При её словах взгляды всех, кто столпился у постели Павла, обратились в одну точку.
— В таком состоянии он долго ездил верхом и едва не упал — немудрено, что лишился чувств.
Она подробно объясняла обстоятельства, при которых Павел лишился чувств, из страха, что Кертис усомнится в задатках мальчика.
Павел был не обычным ребёнком, а учеником, который мог стать наследником Шиермайум. Не желая, чтобы на такого ребёнка легло клеймо слабости тела и духа, Эллинор рьяно за него вступилась.
— Виновата я: и добравшись до места, я не дала ребёнку отдохнуть и всё поощряла его ездить дальше. Для десятилетнего это слишком тяжело…
— Как омерзительно.
И защита ребёнка тут же обернулась доносом на саму Эллинор.
Тихо процеженный голос принадлежал Исадоре, что всё это время смотрела на постель и грызла ногти. Не сводя глаз с бледного лица сына, она забормотала будто про себя.
— Так хотелось изобразить доброту? Захотелось поиграть в святую? Зачем? Решила, что тогда внимание великого герцога обратится на неё?
— Исадора.
— До чего же омерзительно и презренно. Ужасно. Это все они такие, из центральных земель? Ничего не знает, а лезет не в своё…
— Исадора!
— Что! У меня сын чуть не погиб!
Исадора, вздёрнув подбородок, кричала на Кертиса, что пытался её унять.
Кричала. Да, это был крик, полный ярости. Зелёные глаза, исчерченные красными прожилками, пылали, точно горящий лес, и не отпускали его.
— И даже такого гнева мне нельзя? Мой единственный ребёнок из-за этой женщины чуть не погиб!
— Её светлость не виновата. Урок верховой езды давал я.
Сэр Блейк, что стоял у постели с глубоко озабоченным лицом, тоже попытался взять вину Эллинор на себя и защитить её. Исадора, которой эта преданность, видно, показалась смешной, усмехнулась и посмотрела на Эллинор, стоявшую со сложенными руками.
Пылающий лес мерно, стуча каблуками, приближался к ней.
Готовая с охотой принять хоть пощёчину, Эллинор ждала насилия.
— Исадора.
Поняв, что дело оборачивается скверно, Кертис быстро обошёл кровать, чтобы её остановить, но вопреки ожиданиям Исадора не опустилась до рукоприкладства.
— Вам хотелось поиграть здесь в благородную учительницу?
Вместо этого она едко отчитала её, ткнув в лицемерие, о котором Эллинор и сама не подозревала.
— Под предлогом, что вам жаль ребёнка и вы тревожитесь, из дешёвого великодушия — мол, надо помочь мучимому дитя — посмотрите, что вы натворили.
Уж лучше бы вцепилась в волосы. Уж лучше бы, как я и ждала, ударила по щеке.
— Если ничего не знаете, просто сидите тихо. И не используйте моего сына как средство утолить своё тщеславие и свои желания.
Это было бы больно меньше, чем такой укол в самое сердце.
Слушая её упрёки, не оставлявшие места ни для каких оправданий, Эллинор стиснула сложенные руки.
— Простите меня.
Всё, что она сейчас могла, — это извиниться.
То, что я сейчас слышу, — не напраслина. Исадора, которая и правда чуть не потеряла ребёнка, всего лишь выражает справедливый гнев, естественный для матери.
— Это моя вина.
И потому единственным, что могла произнести Эллинор, беспечно приглядывавшая за ребёнком, было раскаяние.
Исадора язвила, будто ей хотелось поиграть здесь в учительницу, но Эллинор не играла — ей и вправду хотелось стать Павлу учительницей.
Пусть это и было наживкой ради совместных трапез с Кертисом, искренность оставалась искренностью. И последним, что от этой искренности требовалось, было не доказывать свою честность, а признать как учительница свою вину и попросить прощения.
— Мне правда очень жаль.
И потому Эллинор, решившая принять все упрёки Исадоры, уже собиралась склонить перед ней голову — и в этот самый миг…
— Мама?..
От постели донёсся звук, похожий на шёпот. Лицо Исадоры, что ледяным взглядом смотрела на Эллинор сверху вниз, при этом слабом голосе мгновенно переменилось.
— Павел!
Стремительно повернувшись и бросившись к сыну, Исадора рухнула на колени у постели.
В глазах Исадоры, глядевшей на бессильное лицо очнувшегося сына, огонь уже погас.
— Ты как? Голова не болит?
В зелёных глазах, что гладили голову сына, шёл дождь.
Убедившись, что и в глазах Павла, чьё лицо было вылитая мать и который смотрел на обращённый к нему тревожный взгляд, стоят слёзы, Эллинор тихо вздохнула.
Кажется, на её бессильно опускающуюся голову лёг взгляд Кертиса.
Но у Эллинор, измученной душой, не хватило духу даже подумать о том, чтобы это проверить, и она лишь смотрела на грязные носки своих сапог.
* * *
Само собой, распорядок дня Кертиса Шиермайума и в бытность наследником, и после того, как он стал великим герцогом, почти не изменился.
Сперва он вставал на рассвете и делал несложные упражнения. Закончив эту тренировку, больше похожую на смазку, чтобы не заржаветь, он выходил на плац и проверял, в каком состоянии новобранцы и рыцари регулярного строя.
Потом отправлялся в кабинет, выслушивал доклады о передвижениях монстров и разбирал накопившиеся груды бумаг. По надобности проводил совещания о хозяйстве домена или о возведении оборонительных рубежей, а то и выезжал осматривать домен и стены.
Каждый день был исправно однообразен. Как он ни выдумывал себе работу, лишь бы не думать о другом, одолевать отвращение к жизни, накатывавшее время от времени, было нелегко.
И сегодня всё началось так же: едва открыв глаза, он захотел умереть.
Так почему же.
Кертис пристально смотрел на нелепую оплошность, которую сам же и совершил, не в силах даже усмехнуться.
