Слова, которыми Софи с гордостью хвалилась по дороге из столицы на Север, — что перед воротами Шиермайум всегда толчея, — оказались не хвастовством.
Первое, чему поразилась Эллинор, — что в такой холод, от которого сами собой втягиваются плечи, столько людей бодро движутся.
Дальше настал черёд поражаться размаху рынка, раскинувшегося на городской площади. Эллинор восхитилась тем, что прилавки полны не только кожаных изделий и оружия для самозащиты — того, что можно назвать северной особицей, — но и всякой всячины, отделанной добротными самоцветами.
Сколько же может стоить вон та брошь с янтарём? В столице за самоцвет такого чистого цвета пришлось бы отдать самое малое два месячных жалованья…
Эллинор заглядывала то на один пёстрый прилавок, то на другой, разглядывая товары, — и в этот самый миг…
Кертис мельком глянул на неё сверху вниз и сухо произнёс.
— Это товар заезжих торговцев, по большей части грубая работа. Знатной даме такое не годится.
А кто просил покупать? На его слова, будто сказанные из заранее взятого страха, Эллинор не ответила.
— Разве что кожаные изделия чего-то стоят… да и то лучшим будет вон та тюленья кожа. С выделанной шкурой монстра ей не сравниться.
— Из шкур монстров делают и перчатки?
Но на эти его слова она не могла не откликнуться. Эллинор спросила, поражённая новым для неё применением шкур монстров.
— Я слышала, что их подшивают под доспех, чтобы усилить защиту, но про дамские перчатки слышу впервые.
— Не только перчатки — их пускают и на сапоги, и на верх пальто. За пределами Севера этот материал и правда редкость. Видов монстров, чью шкуру можно пустить в дело, немного, да и кожевников, умеющих с ней работать, мало.
Говоря это, Кертис вёл Эллинор к краю рынка, где было меньше народу.
— Внутри здания смотреть будет не на что. Там торгуют съестным для жителей домена.
— Съестным? Тем интереснее.
От напора Эллинор на лице Кертиса появилось редкое для него затруднение.
— Там весьма вероятны запахи, неприятные для дамского обоняния, вам будет не по себе…
Сказав это, он посмотрел на большое здание, потом мельком глянул на свой плащ и продолжил, будто усмехнувшись про себя.
— Нет, впрочем. Вы ведь и так уже терпите нечто неприятное, так что зайти можно. Прошу сюда.
Сказав это, Кертис проводил Эллинор ко входу в каменное здание, занимавшее целую сторону площади.
Здание, что и сверху, из внутреннего замка, казалось изрядно большим, оказалось чем-то вроде общего торгового дома, где собрались продуктовые лавки. Она беспокоилась, не померзнут ли на таком морозе все припасы, но это, как водится, оказалось пустой тревогой чужачки.
На чисто прибранном крытом рынке были выставлены свежие овощи и мясо, а ещё припасы долгого хранения — сыры, копчёности. Слушая рассказ о большой оранжерее, что стоит на окраине с противоположной от мастерской стороны, Эллинор разглядывала лавки и людей.
Внутри это чувствовалось яснее. И торговцы в лавках, и прохожие, что покупали товар, — все делали вид, будто им всё равно, но остро сознавали их присутствие.
Но, вопреки тому, что они не переставали коситься, никто не здоровался первым. Эллинор, ловившая такие взгляды с самого начала пути, что они прошли с Кертисом, заключила: это их чуткая деликатность.
Наверное, они подавляют даже благоговение, чтобы владетель мог спокойно вести осмотр, чтобы не посметь помешать его делам и пути.
Эллинор вдруг стало любопытно, каково на душе у государя, окружённого таким обожанием, и она подняла на него взгляд.
Но Кертис с лицом, точно отлитым по одной и той же форме и ничем не отличавшимся от обычного, лишь считал лавки. Ощутив от этого странную отчуждённость, Эллинор бросила будто невзначай.
— Вы часто выезжаете вот так с осмотром?
— Стараюсь объезжать всё, как только выдаётся время. Не знаю, известно ли вам, но бывать в домене мне удаётся нечасто.
Великий герцог Шиермайум, щит империи, был занят: внутри домена — стеречь горы Сиовик, за его пределами — отвечать на зов двора, желавшего проверять положение дел на Севере.
Вспомнив сетования главного дворецкого, что из-за этого подолгу оставаться во внутреннем замке ему удаётся разве что во время зимней спячки, когда затихают даже монстры, Эллинор помедлила и спросила;
— Должно быть, вам очень тяжело объезжать в одиночку весь этот обширный домен.
— Всё в одиночку объехать не выходит. Обычно мы делим его на участки и высылаем ревизоров.
От его делового ответа Эллинор про себя вздохнула с облегчением.
По крайней мере, по городу он, похоже, не гулял вместе с Исадорой. Эллинор, что втайне тревожилась, не кроется ли иной смысл во взглядах, которыми косятся на него и на неё, пошла по хорошо натёртому проходу с куда более спокойным сердцем.
Мысль об Исадоре, а следом и о её сыне, мелькнула в голове в тот миг, когда взгляд упал на лавку со сластями, какие любят дети.
Павел. Вспомнив добрые глаза десятилетнего мальчика, будто отлитого из растопленной матери, Эллинор невольно принялась следить за лицом Кертиса.
Сколько ни смотри, в его лице черт Павла было не найти. Он всё-таки племянник — как может не быть ни единой схожей чёрточки? — подумала Эллинор и заговорила:
— А с племянником вы домен никогда не объезжали?
— Вы говорите о Павле?..
— А у вас есть другие племянники, кроме него?
Когда Эллинор с недоумением спросила это в ответ на его излишне чуткую реакцию, Кертис быстро привёл лицо в порядок и ответил:
— Нет. Просто прозвучало имя, о котором я не думал. С Павлом… да, отдельно на осмотр мы не выезжали. Он всё-таки мал.
— И к тому же Павел нездоров?
Эллинор спросила будто на пробу — его отклик, как ни думай, был странным. Синий взгляд Кертиса опустился на неё.
— Ведь простуда у него никак не проходила, и он даже на венчание не смог прийти.
Делая вид, что не замечает взгляда Кертиса, что разглядывал её, будто что-то раскапывая, Эллинор продолжила:
— Я не видела, но говорят, и на возведении в сан он показался лишь на самую малость. И раз до сих пор я не встретила его даже во внутреннем замке, похоже, он всё никак не поправится.
Официально считалось, что Эллинор так и не познакомилась с Павлом Шиермайумом.
По крайней мере, так должен был думать Кертис. И если её догадка верна, то с большой вероятностью и Исадора Шиермайум.
Да в чём же тут причина? Гадая над ответом к неразгаданной загадке, Эллинор тихо всматривалась в его глаза.
— Он ведь теперь и мой племянник, а тут я увидела детские лакомства и вдруг вспомнила. Он, наверное, так слаб, что и такого поесть не может?
Изобразить встревоженное лицо было нетрудно. Ведь это и вправду её тревожило.
Тело Павла, которое она видела в библиотеке, нигде не выглядело больным, кроме ладоней, державших меч, — а вот душа выглядела иначе.
Помня рану, что пряталась в глубине его глаз, и не по-детски тёмную тень, Эллинор спросила у дяди мальчика:
— Не могу ли я чем-нибудь помочь? Единственный ребёнок в замке — и болен; у меня душа не на месте.
Кертис, что пристально смотрел в лицо ласково говорившей великой герцогини, вскоре покачал головой, точно расхититель гробниц, ничего не нашедший, и отвёл взгляд.
— Благодарю за заботу, но тревожиться вам не о чем.
— Отчего же?
На этот вопрос Кертис не ответил и шёл, глядя только на выход. Не смущаясь его откровенной неохотой, Эллинор переспросила.
— Так отчего же?
— Оттого…
Догадавшись, видно, что Эллинор не отступит, он едва заметно нахмурился и заговорил.
— Оттого, что он скоро поправится.
Но складка, прочертившая его лоб, быстро разгладилась.
— Так что вам, супруга, право же, не о чем беспокоиться.
Эллинор вспомнила слова Софи о том, что здесь не бывает дождя: капли замерзают, не долетев до земли, — и подумала, что эта незыблемость похожа на манеру того, кто здесь правит.
Всё замерзает прежде, чем успеет треснуть, — и оттого невозможно даже предположить, какая перемена настанет, когда дождь наконец впитается в иссохшую землю. Эта твёрдость, подобная лютой стуже.
Он опять лжёт. Убеждённая в этом, Эллинор всё же улыбнулась, надев лживую маску облегчения.
— Тогда я рада.
Он меня обманывает. Утверждая это про себя, она, как только что делал Кертис, взглядом расхитителя гробниц принялась разбирать его лицо.
Но, как, должно быть, и Кертис, Эллинор тоже не нашла в его лице никаких особых улик.
