— Кхм, я в последнее время что-то неважно себя чувствую.
Джереми Морец, что вышел вместе с ними на поиски, оправдывался этим вздором и обрывал плоды с дерева тарки.
Но все воины, что там были, наверняка знали, в чей рот попадёт тарка, которую Джереми бережно заворачивал.
То, что Джереми безответно влюблён в рыцаря Труди Окли из ордена Шиермайум, было секретом на всю округу. Об этом знал даже конюх, что ходил за их лошадьми, — так что тот, кто до сих пор об этом не знал, попросту не годился в члены ордена.
Хотя тайна была известна так широко, Джереми стойко делал вид, что это не так, и собирал плоды. Даже насмешки и улюлюканье, что доносились прямо из-за спины, он умело пропускал мимо ушей.
— А ваша светлость не возьмёт?
Чед, что улюлюкал громче всех, вдруг перестал тыкать пальцем и обернулся к Кертису. Кертис, проверявший, благополучно ли собрано тело стражника, сделал лицо человека, которому нет дела до вздорных рыцарских шалостей.
— Хватит уже, ищите следы. В год, когда странности случаются так часто, обыкновенно бывает и крупное нападение.
— Знаю. Но подумать о том, что поможет пережить холодную ночь, ведь можно.
Кивнув на Джереми, что осторожно заворачивал плоды в платок, чтобы не помять мякоть, Чед пожал плечами.
— А вдруг Джереми этак и правда завоюет сердце рыцаря Окли… А главное, сама эта битва ведь ради людей, что живут под горами.
— …
— Всё это ведь затем, чтобы жить. Будьте немного великодушнее.
Поглядывая на молчащего Кертиса, Чед прибавил.
— И заодно будьте поласковее с её светлостью великой герцогиней. Если так пойдёт, даже она сбежит.
Пусть бы и сбежала — оно и к лучшему. Кертис хотел так ответить, но плотно сомкнул губы.
По правде, рот у него и не раскрылся. Оттого что настроение испортилось ещё прежде, чем он выговорил слово «сбежит».
Какое там «сбежит» — она мне весенний дождь плескала, умоляя её полюбить.
Вспомнив окно того дня, на которое лился едва ли не ливень, Кертис довёл до конца сбор останков.
Но, даже проверяя шкуру монстра, которую предстояло передать родным покойного, он мыслями оставался при словах, только что сказанных Чедом Хьюзом.
— Да куда тут бежать, в этой стылой земле…
Он невольно пробормотал своё недовольство вслух, но слова, засевшие внутри, точно несварение, продолжали смущать его дух.
Но он мог поклясться: он всё-таки украдкой, когда рыцари не смотрели, потянулся за плодами тарки — и не только оттого, что его задели слова Чеда.
В отличие от Джереми, что нёс оправдания одно за другим, у Кертиса была ясная причина.
Эллинор Шиермайум и вправду хворала. Она простудилась, плеская для него водой снаружи.
Конечно, я её на такое не подряжал. Какое там подряжал — я чуть ли не умолял её уйти.
Так или иначе, то, что она хворает из-за него, было правдой. А главное, к имени Эллинор была приставлена фамилия Шиермайум.
Кертис был человеком, что ни разу в жизни не отнёсся к своей ответственности и долгу небрежно. И к жене, пусть и жене лишь по имени, всё должно было быть так же.
Благополучно убедив самого себя, Кертис повторил движения Джереми, за которыми украдкой подсматривал, и завернул тарку в платок. А потом бережно спрятал её за пазуху и шёл осторожно, чтобы не помять.
Когда он рвал плоды, оно не вспомнилось, но, шагая и сознавая ношу у себя за пазухой, он вдруг вспомнил кое-что.
Это было воспоминание о покойном отце.
Кертис, как и подобает отпрыску великогерцогского дома Шиермайум, был очень крепким ребёнком, но настолько же и проказливым, а потому часто возвращался с ушибами.
И в тот день он тайком выбрался из замка играть и обморозил ноги.
В комнату младшего сына, что боялся, как бы ему не отрезали пальцы на ногах, пришёл отец, вернувшийся из похода.
И то, что он подал всхлипывающему маленькому сыну, была та самая тарка.
Он говорил, что принёс скорее, пока не растаяло; говорил, что, если съесть это и как следует выспаться, обморожение как рукой снимет.
Воспоминание об отце, до того ласковое, что от него делалось только больнее.
В тот миг, когда оно всплыло, Кертис на мгновение остановился, но вскоре с невозмутимым лицом сел на коня и спустился с гор.
А потом, как отец из воспоминания, подал принесённое жене.
На деле он собирался передать всё Софи и уйти. Кормить её плодами самому — а тем более есть их из её рук — он не помышлял ни на волос.
Но, как всегда, Эллинор учинила то, чего он никак не ожидал, и поставила его в затруднение.
А то, что она учинила с ним сегодня, было среди всего этого самым коварным.
Накормить меня таркой. Сунуть этот сладкий плод мне в рот, пока я зазевался.
И вдобавок так легко.
Не зная, сколько времени я потратил впустую, мучаясь оттого, что хотел это съесть.
Выпустив вздох, поднявшийся из самой глубины груди, Кертис рухнул на диван в кабинете.
Он забыл о приличиях и расплакался, как ребёнок, но в оправдание — тут ничего нельзя было поделать.
Ведь он впервые за десять лет — с тех пор как ушёл брат — попробовал что-то подобное. А тарку он не брал в рот с тех пор, как ушёл отец, так что точнее — впервые за тринадцать лет.
И не оттого, что ему самому этого хотелось. По правде, перед всеми он изображал обратное, но Кертис, которому пришлось быстро повзрослеть, по-прежнему любил сладкое.
Как несмышлёному ребёнку, ему всегда нравились сласти. Нравился не только их вкус, но и воспоминания, которые эта сладость воскрешала.
Ведь воспоминания о любимой семье, которые он проклинал и желал, чтобы они все исчезли, на самом деле были ему дороги. Он отворачивался от них, потому что мучительно было, что теперь никого нет, — но знал, что лишь эти воспоминания и позволяют ему дышать.
Ему до боли нужны были сладости, что напоминали: и у него были люди, которых он любил, — и он не раз пытался съесть то, что они ели вместе с семьёй.
Но попытки раз за разом проваливались. Как ни силься, как ни бейся — всё одно.
То, что походило на печенье, которое брат тайком таскал ему, когда у него разболелся зуб, он никак не мог поднести ко рту. То, что походило на именинный пирог, неумело испечённый матерью, так и не коснулось его губ.
Будто был поставлен некий барьер. Тот, что преграждал путь в тот самый миг, когда он подносил еду к лицу, — будто запрещавший даже воскрешать и вспоминать краткие счастливые времена. Некий барьер, похожий на проклятие.
Должно быть, этот запрет поставил я сам. Ведь в глубине души я знал: чем больше вспоминаешь, тем сильнее жажда — точно пьёшь морскую воду.
После того как он, оставшись один, силился съесть скон с фруктовым вареньем и в конце концов его стошнило, Кертис прекратил свои упорные попытки.
Вместо этого он стал делать вид, что не любит сластей. Что не любит их ничуть.
И всё же в глубине души он не мог отвернуться от собственного желания и по привычке заходил в такие же кондитерские, в какие ходил с отцом.
Эти десять лет, что он так продержался, Эллинор разбила в один миг.
Кто бы мог подумать? Что то, ради чего он так бился, желая просто поесть, она совершит с такой лёгкостью.
Эллинор без малейшего усилия сняла поставленный вокруг него барьер.
По правде, всё, что она сделала, — взяла вилку. Просто одной рукой легко подняла серебро и вложила еду из воспоминаний в его чуть приоткрытый рот.
Вот и всё. От одного этого простого движения он освободился от проклятия и впервые за тринадцать лет смог ощутить вкус тарки, которую когда-то дал ему отец.
Теперь, даже если съем, вкусно, как прежде, уже не покажется. Не подступит так же сладко и мягко, как в детстве. Но вкус плода, о котором он так думал, оказался, к его изумлению, точно таким же.
По-прежнему сладким, свежим и таким вкусным, что настроение разом поднималось.
И вопреки ожиданиям на душе не стало ни больно, ни тяжко. Просто было вкусно. Всё, что было, — во рту сделалось радостно, как у ребёнка.
Так как же я мог удержать слёзы?
Ведь в тот миг, когда Эллинор вложила мне в рот тарку, я вернулся в свои двенадцать, когда вся семья была жива.
До чего же вредный человек.
Безотчётно пробормотав это, Кертис крепко прижал предплечье к глазам.
К ней нельзя приближаться без разбора. Ошибка была уже в том, что я не подумав привёз эту женщину на Север.
Надо отдалиться. Надо оттолкнуть её — ту, что всё заставляет меня хотеть жить… Прикрыв глаза крепким предплечьем, Кертис из последних сил гнал из сердца ту, что посмела заставить его мечтать о будущем, — и в этот самый миг…
Тук-тук — раздался уверенный стук в дверь.
— Ваша светлость, это Чед.
Он на миг напрягся всем телом — не Эллинор ли пришла, — но, услышав голос адъютанта, снова вздохнул.
— В желудке мантикора обнаружено нечто странное, я пришёл доложить.
Время, когда он мог метаться, погрузившись в раздумья, которым вскоре предстояло утратить всякий смысл, кончилось.
Кертис провёл ладонью по лицу и произнёс обычным своим бесстрастным голосом.
— Входи.
◆ ◇ ◆ ◇ ◆
Спасибо, что дочитали!
Больше глав и продолжение — на сайте:
https://chaptify.ru/novel/kogda-na-zimniy-zamok-proletsya-vesenniy-dozhd-e09w
Поддержать перевод и читать раньше — на Бусти:
https://boosty.to/novelslab
