В последнее время вокруг будто у всех романы.
Я вовсе не желал им такого счастья.
Чед, сузив глаза в иголки, косился на спину начальника и ворчал про себя.
Недаром говорят, что дети родятся и в разгар войны. Даже в эту пору, когда монстры выказывали небывалые странности, вокруг него так и носилась цветочная пыльца.
От Джереми и до самого великого герцога. От заметных перемен в тех, с кем он по службе общался чаще всего, настроение у Чеда в последнее время было прескверное.
С Джереми Морецем ещё можно было смириться. Смотреть противно, но этот-то долго маялся сердцем.
Но зрелище того, как сам великий герцог Шиермайум противно постукивает носком по земле учебного поля и краснеет кончиками ушей, было и вправду невыносимо.
Не про это ли говорят, что поздняя страсть страшнее всего? Чед приглядывался к Кертису, который вытворял то, чего за ним раньше не водилось, точно вёл наблюдение.
Стояли они сейчас не на учебном поле и не в кабинете, а в маленькой кондитерской у въезда в город. В таком месте, где и ветхую вывеску не разглядишь, если не приглядываться.
В последнее время Кертис стал её завсегдатаем. Покупал он всякий раз примерно одно и то же. Абрикосовый тарт, или торт с дорогими свежими фруктами, или печенье, утыканное сушёными фруктами.
Причина, по которой он всякий раз под предлогом осмотра выбирался в город и покупал сласти с фруктами, была очевидна и без расспросов. Мало того, если подслушать его разговоры с вечно смущённым хозяином лавки, выходило, что он ест их вместе с женой, — и от такой беззастенчивости Чед только диву давался, и порой ему хотелось потребовать ответа.
Я ведь несколько лет спрашивал, почему вы не едите сластей, а вы всегда отвечали, что не любите сладкого. Всякий раз только морщились от отвращения!
Но, хотя в душе у него скопилось без счёта поводов придраться, он этого не делал — потому что перемена в начальнике, что, похоже, начал ухаживать уже после свадьбы, ему, по правде, не так уж и претила.
Он состоял при нём уже больше семи лет, но столько разных выражений на лице Кертиса Чед видел впервые.
Он улыбался. Иногда отчего-то делал растерянное лицо. То лицо у него делалось до жути одиноким, будто он в одиночку дрейфует в открытом море, — то вдруг оживало, точно он завидел приближающуюся спасательную шлюпку.
Правда, такие мгновения были совсем короткими, а большую часть времени лицо оставалось всё тем же непроницаемым.
И всё же человеческие перемены, что проступали в нём то и дело, Чеду нравились, и он лишь снаружи ворчал, а в глубине души этому превращению радовался.
Хоть бы её светлость и дальше принимала великого герцога. Хоть бы не бросила этого истукана и сумела сделать из него человека…
Не ведая о преданности слуги, что тревожился, как бы она, содрогнувшись, не оттолкнула Кертиса, тот расплатился, обернулся и сделал недовольное лицо.
— Чего уставился.
— …
Вот бы вас выставили за порог. Будто прочитав то, что тот бормотал про себя, Кертис бросил ему свёрточек и сказал:
— Лучше расскажи про мантикора, которого взяли вчера.
Кое-как рассовав по карманам шоколадное печенье, брошенное ему точно милостыня, Чед доложил о том, что было велено.
— С этим то же самое. В желудке было непереваренное тело гоблина.
Лицо Кертиса, что ещё в кондитерской было довольно мягким, переменилось. Двинувшись в сторону крепостной стены, он глазами показал Чеду — продолжай.
— С каких пор мантикоры, что по-своему держались с гоблинами в союзе, начали их пожирать, пока не установлено. Высказали мнение, что повлияло сокращение числа лютоволков… но и это пока лишь предположение, доказательств недостаёт.
— А откуда взялось такое мнение?
— И тот, что прежде спустился к стене, и тот, которого мы взяли для проверки, — обе особи были найдены там, где раньше было логово лютоволков.
Чед с тревогой смотрел на лицо Кертиса, что окаменело так, будто и не смягчалось вовсе.
С тех пор как позапрошлый великий герцог истребил гарпий, мир монстров, что по-своему неплохо держался, катился шатко, точно колесо с выпавшей осью.
Ударишь по одному месту, чтобы решить одну беду, — беда выскакивает в другом. Едва её кое-как исправишь — плодится иной вид и вызывает новую напасть.
И то, что на этот раз проредили расплодившуюся стаю лютоволков, породило похожую беду. Они смертельно намучились, устраняя угрозу, — а это обернулось нежданной головной болью.
Отмахнуться, решив, что просто один монстр съел другого, было нельзя. Пищевая цепь монстров, обосновавшихся в горах Сиовик, была сплетена крайне тонко, и стоило чему-то хоть немного разойтись — это оборачивалось неудержимым обвалом и накрывало земли за стеной.
Таким был случай с нападением ящеролюдов на востоке три года назад. Как же они изводились, боясь, что ящеролюды, сумевшие вырваться с Севера, и вправду сумеют через учениц пансиона расплодить гоблинов. Чед, помнивший ту тревогу, не мог отнестись к нынешней странности легко.
— Пока что видимых перемен нет. И число гоблинов заметно не выросло и не убыло. Но…
— Беда во времени зимней спячки. Тогда в горы не подняться.
Кертис, что, похоже, тоже думал о поре, когда доступ к горам Сиовик запрещён, подхватил его слова с серьёзным лицом.
— Стало быть, завтра надо снова идти в горы. Чтобы точно установить, только ли мантикоры, занявшие логова лютоволков, стали считать гоблинов добычей, нужно проверить желудки и у других особей.
— Слушаюсь.
Тревожась о завтрашнем холоде, Чед всё же быстро принял приказ. Правда, кислую мину скрыть не успел.
Мельком глянув на лицо адъютанта, Кертис негромко прибавил:
— Ночевать в поле не будем: выйдем на рассвете и к вечеру вернёмся, так что не строй заранее похоронную мину.
— Что?
Не ночевать? Значит, он собирается идти сам? Так и думает сократить время?
Сделав вид, что не замечает Чеда, у которого мгновенно засияли глаза, Кертис посмотрел в сторону внешней стены.
— Пусть это и в черте города, но не слишком ли близко жители домена подходят к стене?
Указал он, чтобы сменить тему, на женщину, что отрешённо смотрела на стену. Увидев простолюдинку, что топталась у ворот, будто чего-то ожидая, Чед пожал плечами и ответил:
— Скоро время открывать ворота. Видно, у неё уговор с кем-то из приезжих.
В отличие от Чеда, что не придал этому значения, будто дело обычное, Кертису женщина с мрачным лицом, похоже, была вовсе не по душе.
Лишь подозвав стражника, стоявшего поблизости, и велев нести караул тщательнее, он закончил свой короткий осмотр и вернулся в замок.
В последнее время у Эллинор появилось новое увлечение.
А именно — кормить сладостями своего сурового мужа.
Увлечение закрепилось в распорядке дня не так давно. По правде, называть это распорядком было ещё рановато.
Но, несмотря на короткую историю, Эллинор увлеклась настолько, что ей хотелось назвать это своей новой привычкой.
Иначе и быть не могло. Ведь это значило делать самое любимое дело для самого любимого человека. Ведь этим действием можно было порадовать Кертиса, которого она любила без памяти.
В тот день, когда она впервые накормила его таркой, после того как Кертис сбежал, Эллинор долго сидела на том же месте и размышляла.
Она долго обдумывала и взвешивала: отчего он заплакал, отчего сбежал в таком смятении.
Вывод после долгих раздумий вышел простым.
Проверим ещё раз. Пусть он и плакал, но сказал же, что вкусно, — и лицо, с которым он это говорил, на ложь не походило; попробую ещё раз.
Приняв решение, Эллинор не стала медлить и уже на следующий день явилась в кабинет с яблочным пирогом, испечённым поваром. Тому, кто изображал занятость, чтобы скрыть растерянность, она чуть ли не капризом объявила, что уйдёт, только если он это съест, и улеглась.
Разумному и невозмутимому мужчине нипочём не одолеть обезумевшую женщину, которой отмерен срок. Не устояв перед угрозой Эллинор — «если не доедите до конца, выйду на улицу без верхней одежды», — он в конце концов, побледнев, вынужден был откусить кусок яблочного пирога.
Съев ещё тёплый пирог, Кертис сделал лицо человека, пьющего горькое лекарство.
Но Эллинор, что долго наблюдала за тем, как он ест, могла разобрать.
Что складка, что исподволь ложится у него между бровей, появляется лишь тогда, когда он ест то, что ему по-настоящему нравится. Что нарочно медленное жевание бывает лишь тогда, когда хочется подольше смаковать вкус.
Он любит сладкое.
В тот миг, когда она в этом уверилась, колебаться больше было незачем.
И Эллинор, чтобы прибавить счастья его однообразной повседневности, принялась капризничать каждый день.
