Он, похоже, только что вернулся из похода. Об этом свидетельствовали плащ в крови и пыли и растрёпанные волосы, которые он не успел привести в порядок.
У Кертиса было растерянное лицо — будто он и подумать не мог, что она сама откроет дверь и выйдет.
Видно было, как широко раскрылись глаза, изумлённые, кажется, ещё сильнее, чем её собственные.
Чувствуя, как его дрогнувший взгляд опускается на её щёки, на нос, на губы, Эллинор лишь бессмысленно смотрела на стоящего перед ней.
Время, в котором не чувствовалось яви и в котором, казалось, можно было пробыть вечно, разбил дребезжащий звук.
Лишь услышав, как от дёрнувшегося движения Кертиса на его руках стукнулись друг о друга посуда и чайная ложка, Эллинор опомнилась, точно пробудившись ото сна.
То же, похоже, было и с ним. Быстро отведя взгляд, Кертис, будто осознав, как они близко, отступил на шаг.
От этого движения на его руках снова звякнуло. Эллинор, что сосредоточила всё внимание на одном Кертисе, с запозданием заметила, что он держит серебряный поднос — что вовсе ему не шло, — и уже собиралась заговорить.
— Простуда прошла?
Он, всё так же глядя в сторону, опередил её.
— А где горничная, почему вы сами…
— Софи пошла на кухню за тем, о чём я попросила. А прочих горничных я отослала — мне было неловко.
Эллинор торопливо оправдывалась, боясь, как бы искры не полетели в Софи.
— Мне было тоскливо всё время лежать в спальне, я перешла в приёмную, услышала стук и вышла. Или это идёт вразрез с северными приличиями?
— Нет. Не в этом дело. Просто…
Кертис хотел что-то сказать, мельком глянул на Эллинор и снова сомкнул губы. Это мгновенное молчание, в котором чудилась нерешительность, Эллинор без внимания не оставила.
— Вы ведь только что вернулись из похода?
— А, да.
Кертис, будто с запозданием осознав, в каком он виде, ответил с растерянным лицом и отступил ещё на шаг.
— Прошу прощения, что явился в таком виде. В оправдание скажу: я собирался лишь спросить у горничной о вашем состоянии, передать вот это и уйти…
— Ничего страшного. А раны у вас есть?
Эллинор вышла в коридор и встала подле него, сократив расстояние ровно настолько, насколько он его увеличил, — нет, ещё на шаг ближе, — и спросила.
— Я прочитала про мантикора в атласе монстров. Какое же это жуткое и страшное чудище. И вы бились с ним целых два дня.
— …
— С вами всё хорошо? Нигде не ранены, нигде не обморозились…
— Нет.
И, когда Эллинор, которой и этого было мало, попыталась уничтожить последний оставшийся между ними промежуток, Кертис, застыв всем телом, точно снова встретил мантикора, торопливо ответил.
— Благодарю за тревогу. Благодаря вашей заботе весь орден, что шёл со мной к горам, сумел забрать тело стражника и вернуться невредимым.
— Как звали погибшего при исполнении стражника?..
— Кевин Ховард.
— Молю о вечном покое стражника Кевина Ховарда, что, рискуя жизнью, стерёг стену ради жителей домена. Я не знаю, как хоронят воина, павшего при исполнении, но хотела бы, чтобы обряд был столь же возвышен, сколь почётна его смерть.
На эти слова Эллинор Кертис поднял глаза, которых до сих пор никак не мог поднять, и посмотрел на неё.
— Да, так и будет непременно…
Он недолго молча смотрел и ответил с запозданием на такт.
— Ведь на Севере никогда не делают убогим обряд по тому, кто с честью принят в объятия бога. Это непременно будут почётные воинские похороны.
По его словам Эллинор вспомнила то, что когда-то давно говорила ей Софи.
Что люди великогерцогства Шиермайум не считают ни горем, ни страхом пасть в бою с монстрами, защищая империю. Что, наоборот, у них говорят: человек с честью принят в объятия бога.
Только теперь я раскаиваюсь в своей заносчивости: тогда, слушая, я дерзко думала — а горе-то от этого не перестаёт быть горем, ведь больше не увидишься.
У того, что они, потерявшие под зубами монстров бесчисленное множество людей, говорят именно так, есть причина.
Чтобы хоть немного легче проводить любимого человека. Чтобы верить, что дорогой им человек больше не страдает и достиг спасения.
— Как хорошо…
Северянам поневоле приходилось усерднее рисовать себе небеса.
— Я тоже хотела бы прийти на похороны. Можно?
— Разумеется. Родные покойного будут очень рады.
И всё же, ощущая в себе себялюбивое желание, чтобы хотя бы Кертиса не приняли в объятия бога слишком рано, Эллинор тихо вздохнула.
Сквозь вздох снова донёсся стук посуды, что раздражал слух с недавних пор. Эллинор подняла голову и посмотрела на серебряный поднос, который он держал, точно слуга.
Сперва она решила, что дело в неловкости, с какой Кертис его держит, но, приглядевшись, поняла, что и не в этом.
Причина звука была не в неумелости того, кто держит, а в едва заметной дрожи руки, что поддерживала поднос.
Отчего дрожит? Не ранена ли рука? То ли он почувствовал её тревожно-пристальный взгляд, но дребезжание стало чуть сильнее.
— Простите…
— Это плод, что зовётся тарка.
В тот самый миг, когда Эллинор собиралась спросить, не беспокоит ли его что-нибудь, Кертис перехватил слово.
— Северяне едят его, когда хворают; растёт он только близ гор Сиовик. В других краях его сторонятся и зовут запретным плодом на том основании, что его едят и монстры, но на деле он весьма целебен. И на вкус неплох, а главное, богат питательными веществами и хорошо восстанавливает силы.
Кертис говорил так быстро, будто, промедли он, найдётся вор, что отнимет у него очередь, — и Эллинор, забыв, что хотела сказать, вынуждена была слушать.
— Я гнался за мантикором к горам Сиовик, увидел их и сорвал несколько. Трудно туда добраться, а собирать несложно. Только вот плод растёт лишь в холоде, и в тепле быстро тает. Я решил, что вам лучше съесть его поскорее, и принёс.
— Ради меня?
Вот что оказалось для Эллинор самым главным во всём, что Кертис с непроницаемым лицом объяснял о причине, по которой сам принёс серебряный поднос.
— Вы ради меня сорвали плоды в горах Сиовик и вот так их принесли?
Кертис не ответил. Но Эллинор увидела.
Что ушная раковина сбоку от его лица, изображавшего невозмутимость, слегка покраснела.
Не обморожение ли? Эллинор смотрела на его ухо наполовину с тревогой, наполовину с надеждой — и заметила, как позади него что-то юркнуло и спряталось, точно таракан.
Что это? Похоже было на Софи. Она с запозданием вспомнила о горничной, что ушла за жасминовым чаем и пропала без вести, и подозрительно оглядела коридор в сторону лестницы — и в этот самый миг…
— Рад, что вам стало лучше.
У Кертиса за это короткое время уши покраснели ещё сильнее; он чуть ли не силой всучил ей поднос и принял вид человека, готового поспешно сбежать.
— Всё уже очищено, можно просто есть. Что ж, я тогда…
От того, как он, точно преследуемый, собирался её покинуть, Эллинор охватило нетерпение.
Она впервые видела Кертиса после той истории с весенним дождём, которую сама и устроила.
По правде, Эллинор так хотелось знать, о чём он тогда думал, что она толком не спала.
Если перечислять одни факты, то там он ей только отказывал. Ни малейшего основания, чтобы посметь надеяться, не находилось.
Но Эллинор, что в его дрогнувших глазах, смотревших на неё сверху вниз, и в том, как он дрожащей рукой принял поданный ею платок, нашла надежду, которую не хотелось просто отпустить, желала знать, переменилось ли в нём хоть что-нибудь.
Хотя, сколько ни старайся выяснить, вероятнее всего снова будет больно. Хотя все надежды, что я до сих пор питала, кончались разочарованием.
Ведь и времени, чтобы раниться, и времени, чтобы разочаровываться, у меня осталось немного.
Стоило подумать о бесконечно скудных днях, что ей оставались, — и смелость находилась. Находилась и решимость снова пойти на приступ, не боясь неудачи.
С этой несгибаемой волей Эллинор ещё раз учинила нечто, от чего впору было сгореть со стыда.
— Ах…
Серебряный поднос, что Кертис вложил ей в руки, был размером всего-то с два её лица. А на нём стояли лишь маленькая десертная тарелка да одна вилка.
Он был легче книги, которую она только что читала. И всё же Эллинор пошатнулась и сделала вид, что вот-вот упадёт, — будто на подносе стоял мешок пшеницы.
— Вы целы?
Разумеется, представление удалось. Мужчина, что попадался снова и снова и всё же не мог отречься от рыцарства, чуть не в ужасе выхватил поднос из рук Эллинор.
— Ах… похоже, я ещё не совсем поправилась.
— Должно быть, оттого, что вы всё это время стояли здесь, а в коридоре холодно. Пойдёмте скорее внутрь.
— Поддержите… поддержите меня…
Кажется, играть я стала получше. От этой мысли Эллинор обнаглела ещё больше, и на её требование Кертис с шеей, покрасневшей так, будто вот-вот вспыхнет, заозирался по сторонам.
Но таракан, в котором она теперь окончательно уверилась — это была Софи, — спрятался так, что и усика не разглядеть.
— Обопритесь… вот сюда.
Убедившись, что в коридоре нет ни пылинки человеческого присутствия, он в конце концов с лицом человека, которому деваться некуда, подставил ей руку.
Мысленно ликуя, Эллинор всем телом навалилась на его руку и вошла в приёмную, соединённую со спальней.
