В условленный день Эллинор с самого пробуждения ощущала волнение.
Кертис обычно накануне сообщал, ужин это будет или обед, и ей было хорошо и так и этак: днём — по-дневному, вечером — по-вечернему.
Разумеется, хорошо, похоже, было ей одной. Ведь Кертис, в отличие от неё, просто сидел на том конце стола с обычным своим невозмутимым лицом.
Но в этой повинности точно был смысл. Пусть не для него, но по крайней мере для неё.
За то время, что они сидели друг напротив друга, Эллинор узнала о нём немало.
Во-первых, она поняла, что в его лице, всегда казавшемся лишь суровым, бывают едва уловимые, но несомненные перемены.
Настроение своё он чаще всего выражал едва заметным углом бровей. Когда Эллинор говорила об обучении Павла, они складывались так, будто он делает вид, что не слушает, а сам внимает; когда она рассказывала о пансионе, где училась, — так, будто ему всё равно, а на деле исподволь любопытно.
Узнавать вкусы Кертиса в еде было ещё одним удовольствием их встреч.
На её вопрос, какое блюдо он любит больше всего, он дал ответ, достойный рыцаря: ест всё без разбору. Но, по её наблюдениям, это было неправдой.
Сам Кертис, похоже, о том не подозревал, но он был неожиданно разборчив в еде.
Прежде всего он не слишком жаловал блюда с сильным ароматом. Свою долю он всегда съедал дочиста, но там, где были резкие пряности вроде корицы или имбиря, еда убывала с тарелки заметно медленнее.
Зато сладкое он очень любил. Когда на гарнир подавали оленину, запечённую с мёдом, или конфи, томлённое под сахарным сиропом, чувствовалось, как он исподволь оживляется, притворяясь, что ему всё равно.
Разница была так тонка, что без внимательного наблюдения её и не заметить, но Эллинор улавливала её в скорости, с какой двигался его нож, и в церемонной улыбке, где уголки губ поднимались чуть — самую малость — выше.
Но, невзирая на столь явные пристрастия, к откровенно сладкому десерту, если его подавали, он не притрагивался.
По правде, перед Кертисом редко и ставили что-нибудь вроде пудинга со сливками или бисквита с малиновым вареньем.
Их, наоборот, ставили только перед Эллинор, которая, повзрослев, к сладкому охладела.
Неужели повар не знает вкусов великого герцога? В недоумении Эллинор спросила, почему он заменяет десерт чаем, но он ответил так, будто сам себя не знал.
— Сладкого я не люблю.
Но ведь фруктовый сыр, что подали с основным блюдом, вы только что съели весь. Сказать это ей помешало то, что голос Кертиса, наотрез заявившего о нелюбви к сладкому, звучал как некое объявление.
Утверждение, будто он не хочет признавать в себе любовь к такому — или будто до сих пор не заметил, что вкус у него всё ещё детский, — заставило Эллинор замолчать.
— Вот как.
И потому Эллинор ограничилась этим и продолжила за ним наблюдать.
Думая при этом, что когда-нибудь ей всё же хочется дать ему попробовать этот сладчайший крем.
— Ах да, пока не поздно, я хотела бы выйти с Павлом на занятие под открытым небом. Это возможно?
Впервые за долгое время Эллинор обратилась к нему не как к предмету наблюдения, а как к опекуну — уже после того, как они не раз отобедали вместе.
Кертис, что и на сей раз вместо поданного на десерт мороженого пил крепко заваренный чай, слегка приподнял брови.
— Занятие под открытым небом — это какое…
— В рамках урока географии я хочу выбраться в ближний кустарниковый лес.
— В пределах замка нет дикого кустарника, до которого можно дойти пешком.
— Потому я и собираюсь поехать верхом.
Говоря это, Эллинор невольно чуть присмотрелась к лицу Кертиса.
Павел был из тех учеников, каких за все годы наберётся по пальцам одной руки: с превосходным отношением к занятиям. Он не только жаждал учиться, но и обладал отменными способностями — научишь одному, а он поймёт десять.
За несколько занятий Павел не только выучил всё сложное правописание старого юсисского, но и научился, пусть и неуклюже, читать целые фразы.
Насколько это трудно, лучше всех знала Эллинор, что несколько лет учила детей его возраста.
— Признаться честно, я слышала, что уроки верховой езды у Павла оборвались на середине…
Но круг предметов, которым Эллинор могла учить столь выдающегося ученика, был ограничен.
С гуманитарными вроде географии и истории дело обстояло неплохо. Но там, где речь шла о фехтовании или военной тактике, которым она сама не училась, помочь было трудно даже теорией.
— Говорят, он и за внутреннюю стену верхом ни разу не выезжал. Пусть это и лишнее вмешательство, но как учительницу меня это беспокоит.
Мальчик оказался куда добрее и умнее, чем она думала, и оттого тревожил её сильнее. Тем более что в нём виден был ученик, который от малейшего обучения рванёт вперёд.
И потому Эллинор, которой захотелось научить его хотя бы верховой езде — единственному из телесных упражнений, что она могла дать, — посмотрела на опекуна с некоторой мольбой.
— Я слышала, скоро наступит зима и выходить наружу станет трудно. Хотелось бы до неё хоть раз провести занятие на воздухе. Это никак нельзя?
— Если дело в том, чтобы совместить с уроком верховой езды, разве нельзя сделать это на учебном поле ордена?
— Занятие вблизи внутреннего замка рискует попасться на глаза Исадоре.
На эти слова Кертис ненадолго умолк с задумчивым лицом.
Он, похоже, взвешивал что-то так и этак, потом мельком глянул на лицо Эллинор и вздохнул.
— Хорошо. Разрешаю при условии, что вас будет сопровождать телохранитель.
— Разумеется! Я непременно буду держаться рядом с сэром Блейком. Ни за что не отойду.
Кертис пристально смотрел на счастливое лицо Эллинор, что отвечала едва ли не в восторге, обрадованная разрешением.
— А точно когда и в котором часу вы намерены выехать?..
— Собираюсь выехать через четыре дня. Думаю тронуться после обеда и вернуться до темноты. Если что-то изменится, сразу вам сообщу.
Через четыре дня… Он пережевал её слова и кивнул. То ли от тревоги, но лицо Кертиса до самого конца трапезы оставалось не слишком хорошим.
* * *
— У-учительница! Не отъезжайте далеко!
— Конечно. Я прямо рядом. Смотри вперёд.
Сдерживая улыбку, Эллинор наблюдала за нескладной посадкой Павла.
Мальчик, который, по его словам, с того дня, как занятие назначили, толком не спал от волнения, оказавшись наконец в седле после долгого перерыва, растерялся от неловкости.
— Не напрягай так колени. Пятки опусти пониже.
И всё же, при таком долгом перерыве, он быстро вспомнил, как держаться. Глядя, как Павел с каждой минутой становится ловчее, Эллинор про себя восхищалась.
Не оттого ли, что в нём кровь рода Шиермайум? В нём уже виден рыцарь.
Довольно глядя на мальчика, что незаметно для себя одолел и страх, Эллинор мельком оглянулась назад.
Величественный замок, надстроенный в тёмных тонах, был уже далеко позади. Пристально осмотрев смутно различимые узкие окна, она вскоре отвернулась.
Наверное, нас не заметили. Ведь няня обещала отвлечь внимание Исадоры в другую сторону.
Причина, по которой они вывели лошадей за внутреннюю стену не после обеда, как задумывали изначально, а ранним утром, была в матери мальчика.
Она была одержима сыном как никто, и в последнее время, видно, что-то заподозрив, всё чаще на него наседала. Недавно даже приходила проверить, вправду ли мальчик играет в библиотеке.
К счастью, по знаку сэра Блейка, стерёгшего дверь, они успели прибрать всё и едва-едва избежали разоблачения, но Эллинор помнила налитые кровью глаза Исадоры, оглядывавшей место, где они только что занимались, и не могла не тревожиться.
Зачем доводить до такого, я не понимаю…
Но с тех пор как она заметила, что в глазах Исадоры, разглядывавшей маленькие руки сына, было вовсе не отвращение, а густой страх, ненавидеть её стало отчего-то непросто.
Оттого, что её мучительство над сыном отчего-то кажется мне непонятной формой чрезмерной опеки.
Хотя вероятность, что я ошибаюсь, куда выше.
Нарочно оборвав мысли, что грозили запутаться, Эллинор сжала икрами бока лошади, чтобы догнать успевшего отдалиться Павла.
Лошадь с лоснящейся тёмно-гнедой шерстью тут же подчинилась приказу той, кто сидела у неё на спине. Эта на редкость кроткая и смышлёная кобыла уже прежде находила с Эллинор общий язык.
Ведь это была та самая лошадь, которую ей одолжил конюх во владении Оксенбрик — первой остановке на пути в великогерцогство.
