Печать он ставил каждый день. Движение было привычным настолько, что впору сказать — въелось в тело.
Так почему же теперь. Кертис смотрел на оттиск, поставленный вверх ногами, как на предмет из иного мира, и провёл рукой по губам.
Мало того, заметил это не он сам: помощник, разбиравший уже подписанные бумаги, тихонько подошёл и осторожно ему сказал. От простейшей ошибки, какой он не допускал даже в первый год, когда его чуть ли не силком сделали наследником, Кертис в конце концов махнул рукой.
— Сделаю перерыв.
— Слушаюсь. Я принесу вам чаю.
Помощник, что осторожно на него поглядывал, ретировался будто в бегстве, и Кертис закрыл глаза и откинулся на спинку кресла.
Усталость, которой он в себе не замечал, тяжело давила на глаза.
Уже некоторое время посторонние, никчёмные мысли вторгались в голову и посреди работы. И предмет этих вредных для него мыслей был ограничен одним-единственным человеком.
Эллинор Шиермайум, что теперь носила ту же фамилию, что и он.
Кертис повторил про себя её полное имя, никак не дававшееся языку, и безотчётно скрестил руки.
Женщина, от одной мысли о которой он занимал оборону, была весьма коварна. Тем более что сама об этом ничуть не догадывалась.
Так было всякий раз, когда она смотрела на него, ничуть не скрывая своей любви, и всякий раз, когда — то ли нарочно давая это понять — она внимательно следила за его движениями и втихомолку этим забавлялась.
Прежде они всё же виделись нечасто, и можно было отмахнуться, решив, что это ветер, который скоро пройдёт. Он был уверен, что сумеет пройти мимо, сказав себе: это ведь всё равно скоро угаснет, детская забава.
До того как ноги его запутались в её уловке и он споткнулся.
Не надо было с самого начала принимать то предложение.
Чувствуя, как от мысли о тех проклятых уроках — причине всех бед — ломит голову, Кертис вздохнул.
Согласие на дурацкую сделку, что она предложила, было делом сплошь порывистым. Даже теперь он никак не мог понять, почему кивнул.
Ему вовсе не нужно было хлопотать ради наследника, которого с равной вероятностью ждал тот же конец, что и его, или участь беглеца.
Смотреть, как мучают слабого, и ничего не делать — не по-рыцарски. А поскольку мальчик был сыном, которого его брат так любил, так поступать нельзя было не только рыцарю, но и просто человеку.
Но поскольку мальчик был сыном не кого-нибудь, а Исадоры Шиермайум, желание вмешиваться в это дело у него пропало.
Тут я бессилен. Кертис Шиермайум — неудачный слепок, из которого не вышло святого.
Будь на его месте брат или отец, всё, конечно, вышло бы иначе, но, к сожалению, вздыхал сейчас в кабинете великого герцога не они, а Кертис.
А потому то, что он, лишь мимоходом жалевший мальчика при редких встречах и не собиравшийся деятельно ради него что-либо предпринимать, согласился на предложение Эллинор, нельзя было объяснить иначе как наваждением от её глаз.
Да. Если подумать теперь, вся беда и весь корень зла — в этих глазах.
Янтарные глаза, как подсолнухи, что растут в полях у столицы. Глаза, похожие на полевую траву, буйно цветущую на её родине, в тот день определённо им управляли.
«Не оттого ли, что я не настоящая жена вашей светлости?»
Когда та женщина сказала ему это, залив укоризной глаза мягкого цвета, какому впору сочетаться разве что с солнечным светом или ранней весной, — он снаружи изображал невозмутимость, а под столом слегка дрогнул.
Я не то чтобы не знаю, что та ночь осталась для невесты позором. И ничуть не думаю, будто она понимает мою по-своему заботу.
И всё же я растерялся от её откровенной неприязни и обиды — оттого, что у неё было по-настоящему раненое лицо.
И оттого, что слишком хорошо знаю: тот, кто оставил в этих ясных глазах глубокий шрам и сделал вид, что не заметил, — это я.
Помня лицо ребёнка, за которым он наблюдал у реки Иделла и которое до сих пор проступало в лице Эллинор, он не знал, как избавиться от чувства вины. Не мог отделаться от гадкого ощущения, будто стал негодяем, что ранил куда более младшего ребёнка и отвернулся, сделав вид, что не заметил.
«А рана ваша зажила? Дело было в темноте, и я тревожусь: не порезались ли вы глубже, чем думали».
Она наверняка вытащила из души и швырнула в него самые злые слова, какие могла, — и то, что злее этого у неё не нашлось, кололо его совесть ещё сильнее.
Эти угрызения и заставили его делать вид, будто он всерьёз обдумывает ненужное предложение. То, от чего можно было отказаться, подыграв для приличия, он в конце концов принял, не устояв перед лицом, что тревожно всматривалось в его собственное.
С того ли всё и запуталось? С запозданием сожалея о своём неверном выборе, Кертис поднял веки, которые всё это время держал закрытыми.
В глазах отразилась дверь, в которую в тот день решительными шагами вошла Эллинор. И перед глазами мелькал образ женщины, что изображала уверенность, а на деле, как было видно, дрожала.
И почему меня так занимало, что она весь день сидит в приёмной? Память о том, как он едва не спросил у вассалов, приходивших с докладом, чем она там занята, была ещё свежа.
Но ярче всего врезалось в память другое: миг, когда та женщина осела на холодную землю и уронила голову.
В день занятия Павла на воздухе он под предлогом осмотра объезжал домен и доехал до самого леса — и это было задумано ещё накануне ночью.
Поводов для визита нашлось бы много. Любопытно, как идёт обучение племянника. Тревожно, всё ли благополучно с безопасностью. Он помнил, как со спокойной душой мчался туда, потому что мог перечислить сколько угодно причин.
Но перед самым его прибытием ему довелось увидеть ребёнка за миг до потери равновесия.
По правде, я не думаю, что случилась бы беда, не окажись меня рядом.
Подле Павла был Лиам Блейк. Он просто оказался быстрее, потому что был верхом, — но и без него Лиам наверняка подхватил бы мальчика.
Ничего бы не случилось. Детский пони был невелик, да и хорошо выученное животное не стало бы топтать упавшего.
Но того, что знал он, знал Лиам и, возможно, знал очнувшийся Павел, Эллинор, похоже, не знала вовсе.
Когда он, держа на руках вздрагивающего от испуга ребёнка, поднял голову, в глаза Кертису бросилось лицо Эллинор, залитое слезами.
Женщина и не знала, что плачет.
Она лишь смотрела на него глазами, в которых смешались растерянность, облегчение и чувство вины, а потом бессильно уронила голову.
На миг он едва не передал ребёнка Лиаму, чтобы пойти посмотреть, что с ней. И всю обратную дорогу его не отпускала мысль о ладонях и коленях Эллинор.
Пусть трава там и не промёрзла ещё насквозь, но это всё-таки великогерцогство Шиермайум. Пусть на ней и была броня из одежды и перчаток лютоволчьей кожи, но пренебречь возможностью ссадин было нельзя.
А главное, его беспокоили ладони женщины, на которых нельзя было найти ни одной мозоли.
Но, хотя ему несколько раз хотелось бросить поводья и подъехать, чтобы узнать, что там под перчатками, он этого так и не сделал — потому что знал: это значило бы перейти черту.
Я знаю, что Эллинор возлагает на меня непомерные надежды. Я не тупица, не понимающий, что она любит меня, храня обо мне немыслимые грёзы.
Зная это, я и должен быть с ней жёстче. Не просто потому, что не могу оправдать надежд, а потому, что знаю, до чего тщетен этот призрак.
Всё равно, как и другие, кто выказывал ко мне привязанность, она вскоре свернёт чувство, которому не суждено быть отплаченным.
Чтобы приблизить этот миг, он нарочно не протянул Эллинор руки. Отвернулся от женщины, что уронила голову, оставил её без внимания и воздержался от доброты, которая стала бы лишь ядом.
Принесло ли это сколько-нибудь заметный плод — придётся ещё посмотреть.
Додумав до этого места, Кертис снова выдохнул раздражённый вздох, поднявшийся из самого нутра.
После того дня он не обедал с Эллинор. Занятия с Павлом прервались — что тут удивительного. Сделка, считай, расторгнута, а значит, платить по ней незачем.
Да, оно и к лучшему. Не тратить время попусту — что может быть лучше.
Пропала нужда всякий раз, идя к столу, маяться из-за её взгляда и тревожиться, какими словами она снова перевернёт мне душу, и следить, как приближается назначенный час.
Уж лучше так. Кертис думал об этом — и услышал осторожный стук в дверь.
Поняв, что это горничная с чаем, Кертис негромко разрешил войти.
Видно было, как через порог переступает знакомая горничная.
В тот миг, когда он понял, что это та самая служанка, что относит из кухни угощения, губы, опрокинув все его прежние решения, сами собой выговорили.
— Великая герцогиня. Она обедала?
