Плечи, что от неожиданности сами собой дёрнулись вверх, поймала ладонь Кертиса.
Успокаивающе огладив большой рукой плечо Эллинор, Кертис мягко вобрал в себя коснувшиеся его губы.
Движение вышло донельзя неумелым. Но Эллинор, поглощённая чужими губами, которых коснулась впервые в жизни, не в силах была этого заметить.
Сердце било в уши так громко, что она испугалась, как бы этот стук не перешёл к нему через прижатые губы. В голове гудело, будто туда залетела пчела, всё тело трясло, как в лихорадке, и колени то и дело вздрагивали.
И всё же от того, как он поддразнивал её губы, внутри у неё всё занялось и захотелось повторить за ним. Непонятно откуда взявшаяся торопливость заставила Эллинор зашарить в воздухе руками, покрытыми холодным потом.
За что ей так хотелось ухватиться, она и сама не знала. Просто Эллинор принялась шарить перед собой, точно человек, которому непременно нужно что-то зажать в кулаке.
Это нетерпение в конце концов и накликало беду. Рука, что барахталась в воздухе, как у слепого, легла не на полу его одежды и не на руку, а в опасное место.
Виновата была отчасти и неловкая поза, в которой они соединили губы. Ладонь Эллинор, которой полагалось бы лечь ему на пояс, потеряла направление и опёрлась о бедро.
Под ладонью шевельнулось что-то очень горячее и твёрдое. Её собственная разгорячённая рука наверняка была горяча, как у человека в жару, но тело мужчины пылало так, что с её и сравнивать было нечего.
А главное, на простое бедро это не походило — очертания были странные и подозрительные. Пусть он и рыцарь, но разве мышцы бывают такими отчётливыми? Разве могут они так выпирать и быть такими твёрдыми?
И как раз в тот миг, когда Эллинор, которую и в этом чаду взяло сомнение, опустила голову, чтобы посмотреть…
Внезапно её толкнули в плечи.
— А?..
Что она висит в воздухе, Эллинор поняла на такт позже.
От внезапного ощущения невесомости она на мгновение застыла с растерянным лицом, так и повиснув в воздухе.
Мы ведь только что целовались с Кертисом. Пусть оба всего лишь неловко прижимались губами — но это же был первый поцелуй.
Почему же тогда я стою ногами не на ковре, а в воздухе? И почему Кертис смотрит на меня таким побагровевшим лицом?
Миг, в который ничего не понимающие глаза женщины встретились в воздухе с залитыми смятением глазами мужчины, был краток. Но, когда это незабываемое для Эллинор мгновение прошло, она наконец опустилась на пол.
— Ай!..
— В-вы не ушиблись?
К счастью, пол гостиной был застелен мягким ковром. Но от одного того, что её толкнули и она шлёпнулась на пол, было больно, и, пока Эллинор опустошённо сидела на ковре, Кертис подскочил к ней мгновенно.
— Прошу прощения. Я очень, очень испугался…
Виновник, опомнившийся раньше пострадавшей, не находя себе места, в один миг поднял Эллинор и усадил на диван. А потом принялся её оглядывать с видом пса, который по нечаянности укусил хозяина.
— Вы не ушиблись? Простите. Я на мгновение не рассчитал силу…
Я думала, меня лошадь сбила. Эллинор изо всех сил сдержала желание сказать это и подняла глаза.
Но раньше растерянных глаз Кертиса ей бросилось в глаза другое. Уголок его губ, на котором остался красный след помады.
Эллинор, полная желания ему понравиться, всякий раз перед встречей прихорашивалась как могла. Не только причёска — она с тщанием выбирала даже туфли, которых всё равно было почти не видно.
Само собой, губы она тоже красила. И след этих стараний теперь расплылся по губам Кертиса.
— У вас на губах…
На вас моя помада. Эллинор всего лишь хотела спокойно сказать ему это. Ведь если он выйдет в таком виде, его непременно засмеют.
Она хотела сказать только это, но, едва прозвучало слово «губы», Кертис, и без того красный, залился краской ещё гуще и отступил на шаг.
— Нет.
А затем выпалил совершенно нежданный отказ.
— Н-нельзя. Пока ещё… А, нет, просто нельзя. Нельзя.
От этого града отказов, сыпавшихся один за другим, Эллинор совсем растерялась.
— Что?
— Как бы вы меня ни соблазняли, что нельзя, то нельзя. Н-нельзя. Нельзя.
Бормоча это, Кертис отступал шаг за шагом всё дальше.
Кусок клубничного торта, неизвестно когда выпавший у него из рук, расплющивался под его сапогом. Словно не чуя даже сладкого запаха, что тот жалобно источал, словно начисто забыв тот самый вкус, которым ещё недавно наслаждался, Кертис только оборонительно твердил одно и то же.
— Нельзя. Ни за что, как я могу…
Он прикрывал рот локтем и выставлял перед собой, точно щит, бессвязные слова — но и это бормотание оборвалось, стоило ему встретиться глазами с Эллинор.
— С вами всё хорошо?
Эллинор с тревогой на лице смотрела на мужчину, который, похоже, был не в себе.
Неужели поцелуй со мной так его потряс? А ведь до того, как я по ошибке положила руку ему на бедро, всё, кажется, шло совсем неплохо.
Пока она, немного уязвлённая, смотрела на него, синие глаза, что глядели на неё в упор, стали понемногу опускаться.
Взгляд, который ещё только что встречался с её взглядом, скользнул к носу, к ложбинке над губой и ниже.
Эллинор поняла, что он смотрит на её губы — те самые, которых только что касался.
Кертис, похоже, тоже заметил, что она разгадала, где кончается его взгляд. Мгновенно залившись краской до самой шеи, он поспешно отвернулся.
Мужчина не сказал даже прощального слова. Только удирал, оставляя за собой точки белого крема и поджав хвост, как проигравший драку пёс.
По эту сторону двери, что захлопнулась с громким стуком, Эллинор, снова оставшаяся одна, прислушивалась к звуку чьего-то бегства.
Но охватило её чувство совсем иное, чем в ту холодную ночь, когда ей пришлось глотать слёзы в одиночестве. Вдыхая запах раздавленного им торта, Эллинор по-девчоночьи подобрала ноги на диван и обхватила колени.
Смешок сам собой сорвался с губ. Похожий на невольную усмешку, он скоро зажурчал и прорвался наружу, точно ручей весенним днём.
— Ну честное слово…
Эллинор, что вслушивалась всем существом в шаги мужчины — они удалялись, а потом смолкли, будто он осел где-то посреди коридора, — наконец не выдержала и пробормотала:
— До чего же милый.
С того дня Кертис стал откровенно избегать Эллинор.
Назвать это откровенным можно было потому, что он и не думал скрывать своё бегство — напротив, выставлял его напоказ.
Кертис сторонился Эллинор так, что терялся даже секретарь в кабинете, так, что осторожничала даже прислуга, ходившая за ним.
Ежедневные совместные трапезы, само собой, прекратились. Теперь, даже когда она приходила в кабинет, он её больше не впускал. Больше того: когда Эллинор, чтобы увидеть Кертиса, дожидалась его в приёмной, примыкавшей к кабинету, он под предлогом дел не выходил оттуда ни на шаг.
Терпение было выдающееся. И упорство такое твёрдое, что Эллинор впору было захлопать в ладоши.
Но, поскольку продержаться долго оно не могло и вот-вот должно было рассыпаться, это было ещё и бесполезное упрямство.
Известно ведь: громче всех лает перепуганный пёс. И перед рассветом всегда темнее всего.
Эллинор знала: то, что он так безжалостно её отталкивает, — доказательство, что до вершины осталось совсем немного, — и потому спокойно ждала, когда его последняя попытка сойдёт на нет.
Когда же он это прекратит? Думая об этом с полной уверенностью в себе, Эллинор хвостиком ходила за мужчиной, который делал вид, будто она ему противна, — и столкнулась с Кертисом неожиданно за стенами замка.
— Миссис Ховард… замёрзла насмерть?
На скорбную весть, которую принесла Софи, Эллинор только и смогла что переспросить, точно дурочка.
Настолько это была невероятная новость. И такая, о которой хотелось молиться, чтобы служанка просто что-то перепутала.
— Да. У меня и самой на душе стало тяжело, когда я услышала.
Но Софи, вместо того чтобы поправиться, как того хотелось госпоже, только вздохнула и мрачно ответила:
— Беда случилась, похоже, вчера вечером. Говорят, когда стражники получили заявление о пропаже и вышли на поиски, она уже была мертва.
Весть о смерти, которую скупая на выражение чувств Софи сообщила с заметно помрачневшим лицом, касалась жены Кевина Ховарда. Жены того несчастного стражника, которого недавно, пока он стоял на карауле у крепостной стены, утащил монстр.
Похороны мужа и жены — с разницей меньше месяца. Эллинор со скорбным лицом спросила, как же так вышло, что причиной смерти стало переохлаждение, и Софи спокойно объяснила:
— Миссис Ховард, похоже, никак не могла поверить в смерть мужа, даже когда увидела тело. Говорила, что лицо изуродовано, стало быть, это кто-то другой, что он наверняка ещё бродит где-то снаружи…
Миссис Ховард, не принимавшая смерти мужа, каждый день слонялась у крепостной стены и умоляла караульных выпустить её наружу хоть один-единственный раз. Мол, хватит и одного. Мол, она только убедится, что мужа там нет, и сразу вернётся, — и падала на колени перед знакомыми в лицо стражниками.
Стражники, знавшие горькую историю сослуживца, уговаривали миссис Ховард и старались отправить её домой — хотя бы ради покойного; но, видно, нашёлся среди них один, чьё сердце по глупости оказалось слишком мягким.
— Говорят, один караульный не устоял перед мольбами и в неурочный час тайком отпер ей ворота — мол, только глянь и сразу назад. Он, дурень, думал, наверное, что она пройдётся вдоль внешней стены да и вернётся. Но…
— Значит, миссис Ховард пошла не вдоль стены, а в горы Сиовик, где, как ей сказали, погиб муж.
