Если не было особых мероприятий вроде клубной вечеринки, мне было отведено время до шести вечера в будние дни. Мы не договаривались об этом и не устанавливали таких правил, но негласно стали действовать именно так. Как и в выходные, время после шести вечера в будни казалось личным. Чо Юн не должна мешать его жизни.

Часть 4. Выходные, свидание

В четверг, несмотря на то что занятий не было, я поехала в университет. Чтобы пообедать вместе с Ги Ин Хва.

Натянув капюшон толстовки пониже, я ждала его перед студенческой столовой. Там и так было полно народу, а с приближением часа дня перед входом столпилось еще больше людей, и стало совсем шумно.

Вздрагивая, я забилась в угол. Вплотную прижавшись к стеклянной двери буфета, я быстро набрала сообщение для Ги Ин Хва.

В этот момент кто-то схватил меня за плечо и резко потянул на себя. Испуганно обернувшись, я увидела Ги Ин Хва: держа меня за плечо, он с недовольным видом осматривался по сторонам. В окне сообщений с мигающим курсором как раз висела только что набранная фраза: «Я буду перед буфетом».

Я же еще даже кнопку отправки не нажала, откуда он узнал, что я здесь?

Мельком взглянув на мои вопросительные глаза, Ги Ин Хва молча потащил меня к выходу из столовой.

— Я думал, ты избегаешь людных мест.

Поскольку он сказал это, доставая из кармана пачку сигарет, я кивнула, давая понять, что так и есть. Мою модель поведения можно легко раскусить, если хоть немного присмотреться. Я не раз и не два отставала, бегая за ним хвостиком, из-за толпы.

Однажды я так суетливо уворачивалась от идущей навстречу толпы, что нелепо растянулась прямо перед ним. У него, в конце концов, есть глаза и уши, и такую суматоху невозможно было не заметить.

К тому же он знает о моей «болезни».

— В новом корпусе никого нет, иди туда первой.

Бросив это, Ги Ин Хва отвернулся от меня. Судя по пачке в руке, он собирался выкурить сигарету перед едой.

Столовая нового корпуса славилась разнообразным меню, включая особые блюда, но взамен цены там были высокими, а еда — даже менее вкусной, чем в старом здании.

Но я не стала говорить, нравится мне это или нет, а молча пошла следом за ним в сторону места для курения. Когда он посмотрел на меня взглядом, в котором читалось «ты же не куришь, зачем увязалась», я, хоть меня и не спрашивали, соврала:

— Я не ненавижу запах сигарет.

А затем одиноко простояла перед ним всё то время, пока он курил.

После этого мы пошли в столовую нового корпуса и пообедали. Как и в прошлый раз, я ела очень неуклюже, из-за чего склевала не больше птичьего зернышка. Ги Ин Хва закончил трапезу как обычно, и когда я поспешно встала, он без лишних слов поднялся следом.

Мы около десяти минут гуляли по утопающему в свежей зелени апрельскому кампусу. Он шел на шаг впереди, а я торопливо семенила следом.

Перед тем как разойтись, я попросила его подержать меня за руку.

Десять секунд в день. Ни больше ни меньше, ровно столько. Ведь именно об этом я просила.

Ги Ин Хва молча протянул руку и подержал мою ладонь ровно десять секунд.

Рука Ги Ин Хва была настолько большой, что казалось, она целиком проглотила мою. Но она оказалась не такой теплой, как в воспоминании, которое я прокручивала в голове тысячи раз.

Твердая, сухая ладонь была скорее прохладной. Эта прохладная температура и слабая хватка словно говорили о расстоянии между ним и мной, отчего мне стало немного грустно. Чтобы скрасить грусть, я сунула свободную руку в карман и крепко сжала леденец.

Полученный от него леденец незаметно стал талисманом. Когда мне было тоскливо, горько или я злилась, я засовывала руку в карман и сжимала леденец. Дав себе слово, что ни за что не съем его, пока не появится новый талисман.

В пятницу, после профильной лекции, я отозвала Ли Дон Хви в сторонку и заставила подписать расписку. Сказала, пусть сам решает: возвращать по сто тысяч каждый месяц или отдать разом миллион двести.

То ли Ли Дон Хви благополучно уладил дело с кроссовками на одолженные мной деньги, то ли что, но отек с лица заметно спал.

С синеватыми следами синяков на скулах и подбородке он небрежно чиркнул подпись на бумаге, а затем угрюмо спросил:

— Говорят, ты встречаешься... как его там, в общем, с каким-то известным сонбэ с факультета управления.

«И когда только успел нахвататься слухов», — подумала я, но всё же легко ответила, что это правда.

— Тот тип, который суетился вокруг тебя, когда ты в тот день упала в обморок?

— Прекрати называть его типом.

Когда я вспылила из-за слова «тип», Ли Дон Хви пробормотал что-то в своем репертуаре:

— А как мне его называть? Тип он и есть тип, не бабой же его называть...

А затем язвительно добавил:

— И как ты с такой болезнью отношения строишь?

Еще буквально вчера ходил тише воды ниже травы, а тут, надо же, как осмелел...

Я опешила и огрызнулась:

— А тебе какое дело?

Что тот придурок с прошлого собрания киноклуба, что этот — болтливые и инфантильные идиоты вечно суют нос в чужие дела. Лучше бы за собой следили.

— Я реально еще с прошлого раза спросить хотел: у тебя часом не шаманская болезнь [1]?

[1] 신병 — синбён: в корейском шаманизме состояние, возникающее у человека, избранного духами (богами) для того, чтобы стать шаманом. Сопровождается галлюцинациями, припадками и необъяснимыми болями.

— Что?

— Эта твоя «непереносимость физического контакта» — просто отмазка, а на самом-то деле это шаманская болезнь, скажешь, нет?

Сложив зажатую в руке расписку пополам, а затем еще раз пополам, Ли Дон Хви нацепил на себя нарочито серьезное выражение лица.

Ли Дон Хви демонстрировал типичную реакцию людей, чьи секреты я раскрывала, поэтому в этом не было ничего удивительного.

Я вырвала расписку у него из рук, развернула, а затем заставила его снова взять ее и сфотографировала.

— Хрень собачью несешь. Просто верни деньги.

Твердо отрезав это, я отобрала расписку и сунула в сумку.