И тут Ин Хва внезапно пришла в голову мысль.

Мужчина, который хладнокровно прогнал женщину, носящую ребенка его сына. Мужчина, который разлучил их, обрекши женщину на несчастья. Мужчина, который всю жизнь отрицал существование внука и ни разу не вспомнил о нем, а теперь вдруг явился и требует отдать ему орган.

К такому человеку он не испытывал ровным счетом ничего и был готов молча отдать ему свою почку. Так почему же к Юн он не мог проявить и четверти подобной снисходительности?

Потому что она пробила брешь в его внутренней крепости? Потому что постоянно бросала камни в колодец его подсознания, который он так долго и тщательно оберегал? Неужели он испугался этого и теперь трусливо избегал ее?

Потому что она была похожа на ту собаку, и только из-за этого он постоянно тревожился, что в любой момент она может нелепо погибнуть?

Даже сегодня... нет, прямо сейчас, стоит только выдаться свободной минутке, как он снова думал о Юн.

Ин Хва отвел безучастный взгляд от монитора и посмотрел на телефон, лежащий на столе. Затем протянул руку и взял его.

Раз уж избегать ее всё равно не получается и она продолжает раздражать... возможно, мудрее выбрать тот путь, который будет раздражать меньше.

Оставить Юн как есть и постоянно ломать над ней голову или в оставшиеся пять месяцев взять ее под свой контроль и полностью нести за нее ответственность.

Какой из двух вариантов лучше? Долго думать не пришлось.

Ответ был очевиден еще с сегодняшнего дня.

Ин Хва включил экран, проверил время и позвонил Юн.

Гудки тянулись невыносимо долго.

Решив, что она не ответит, он уже собирался сбросить и перезвонить, как вдруг гудки резко оборвались.

И повисла тишина.

— ...

На том конце провода не было ни звука.

Звонок явно приняли, но в трубке стояла мертвая тишина.

Когда отвечают на звонок, обычно говорят «алло» или «да», но никаких звуков не последовало. Ин Хва отнял телефон от уха и посмотрел на экран. Секунды разговора исправно отсчитывались.

— Почему молчишь?

Ин Хва снова приложил телефон к уху и тихо спросил. Только тогда с того конца послышался едва уловимый звук. Неровное, сиплое дыхание.

Вспомнив, как тяжело Юн было даже просто говорить, Ин Хва слегка нахмурился.

— Болит что-то?

Он знал, что она больна, но всё равно спросил.

Какое-то время в трубке раздавался шорох, а затем послышался совершенно охрипший голос: «Нет...». В нем сквозила легкая растерянность. После небольшой паузы голос добавил уже спокойнее: «Немного...».

Судя по ее виду у двери и по тому, как звучал ее голос сейчас, Ин Хва понимал, что она не «немного» болела.

Пытается казаться сильной или у нее есть другая причина упрямиться?.. Не понимая ее логики, Ин Хва коротко выдохнул и спросил снова:

— Что именно болит?

— Просто застыла.

— А больница?

— Из-за такого... в больницу не ходят. Не так уж сильно... и болит.

Хотя она сказала всего пару фраз, ее дыхание стало куда более тяжелым, чем раньше, а она еще смеет утверждать, что болит не сильно. Насколько же ей должно быть плохо, чтобы она пошла в больницу? И пойдет ли вообще?

— У тебя есть лечащий врач?

— Да…

— Где?

— Просто есть. Врач, который наблюдает меня с детства...

Видимо, у нее был врач, который хорошо знал историю ее болезни.

Ин Хва встал из-за стола, взял легкую куртку и ключи от машины.

— А лекарства?

— Таблетки от простуды... выпила то, что оставалось...

Простуда, говоришь? И думаешь, обычные таблетки от простуды помогут?

Сам Ин Хва не болел простудой лет с двенадцати, но он часто покупал лекарства для тети или Чжу Ын, поэтому примерно знал, что делать.

Лучше всего, конечно, пойти в больницу и сделать укол... но если такой возможности нет, нужно подробно описать симптомы фармацевту, купить подходящие лекарства и принимать их по инструкции.

— Что конкретно болит? Рассказывай подробно.

Ин Хва зажал телефон между плечом и щекой и накинул куртку.

На том конце провода Юн какое-то время молчала, словно колеблясь, а затем начала мямлить своим сорванным голосом: «Просто...».

— Температура... знобит... горло очень болит... и дышать тяжело... Глотать больно... и, кажется, мышцы ломит... но не прям сильно болит... Я же выпила таблетки... всё нормаль...

— Хватит, я понял. За весь день так ничего и не ела?

Он спросил это наугад, но в ответ послушно прозвучало: «Да».

Ин Хва от возмущения снова посмотрел на время. Было уже больше четырех часов дня.

Если бы не съемки, они бы встретились около полудня и, как обычно, пошли в студенческую столовую. Юн с ее плохим аппетитом съела бы пару ложек и вскочила бы, как только Ин Хва закончил бы есть, но это всё равно было лучше, чем вообще ничего.

Так что, получается, она сегодня осталась голодной из-за съемок?..

Этот вывод Ин Хва совсем не понравился. Он провел рукой по холодному лбу, затем опустил большую ладонь на глаза и переносицу и тяжело вздохнул.

— Хаа...

Стон, похожий на вздох, невольно сорвался с его губ.

Он знал, что Юн всегда ела в спешке, чтобы успеть за ним. И что в итоге она почти ничего не съедала и вставала из-за стола.

Ин Хва прекрасно знал об этом повторяющемся сценарии, но не собирался ничего менять и вел себя так же, как всегда. Будто из вредности.

С кем-то другим он бы так не поступил.

Ин Хва не был обделен элементарной заботой о людях. Наоборот, под его невозмутимостью скрывалась внимательность. Он с детства заботился о двух женщинах, и это стало для него привычкой.

Конечно, только когда у него было на это время и желание. Но для Юн, даже когда этого времени было хоть отбавляй, он не делал никаких исключений.

Оправдывая это тем, что ему с ней некомфортно. Тем, что она шантажистка и эксплуататор, а значит, не заслуживает хорошего отношения.

Но Юн всего двадцать один год, и, как выяснилось, она не такая уж и плохая, какой казалась вначале.

Да и первое впечатление не было таким уж ужасным. Скорее — неуклюжим и странным.

К тому же, то, что ему некомфортно, — это сугубо его проблема, и винить в этом Юн было нельзя. И неправильно.

Конечно, он по-прежнему считал, что раз это был ее выбор, то она должна сама нести за него ответственность.

— Эм... Сонбэ. Алло?..

Видимо, долгое молчание Ин Хва встревожило Юн, и она позвала его неуверенным голосом.

Ин Хва убрал руку от микрофона и спокойно спросил:

— Что бы ты хотела поесть?

Юн помолчала, а затем пробормотала, еще тише и хриплее, чем раньше:

— У меня... аппетита совсем нет... и горло очень болит...

— Ясно. Тебе что-нибудь нужно?

Ин Хва подошел к двери и, обуваясь, задал последний вопрос.

— Ничего не нужно. Но, сонбэ...

— Говори.

— А почему вы спрашиваете...

— Буду у тебя через час, так что не вздумай спать.

Поскольку он изначально не собирался спрашивать у нее разрешения, Ин Хва просто сбросил вызов.

Он чувствовал... чувствовал, что она откажется.

Сначала Ин Хва заехал в две разные аптеки, описал симптомы и купил те лекарства, которые посоветовали фармацевты. Если первые таблетки не помогут, он скажет ей выпить вторые. На всякий случай.

Затем он заскочил в соседнее кафе, где продавали каши, и взял мягкую кашу, подходящую для больного, а в кондитерской купил холодный пудинг и теплый медовый напиток.

Вернувшись чуть больше чем через полчаса, Ин Хва позвонил в дверь Юн. Дверь открылась на удивление быстро — можно было подумать, что она стояла у порога и ждала его.

Дверь приоткрылась, и в щель высунулась маленькая голова с каким-то тревожным выражением лица.

Ин Хва посмотрел на ее растрепанную коричневую макушку и невольно нахмурился.

— Я же сказал сначала проверять, кто пришел, а потом открывать.

Юн, чьи глаза и щеки пылали от жара, посмотрела на него снизу вверх.

Свои привычные черные очки она, видимо, потеряла, когда упала в пруд, потому что вторую половину дня ходила без них. Из-за этого ее необычные серые глаза, затуманенные и влажные от температуры, выделялись еще сильнее.

— Я же знала... что это вы, сонбэ... поэтому и открыла.

Едва живая, но всё равно огрызается.