На протяжении всего занятия Но Чжу Ын раз десять пробормотала: «Какой позор». А когда профессор попросил группу всегда садиться вместе ради частых обсуждений, она испустила такой тяжелый вздох, словно земля у нее под ногами провалилась.

Но Чжу Ын, ведущая себя как ребенок.

И Чо Юн, решившая вести себя еще хуже.

И, наконец...

Ги Ин Хва, пугающе серьезно относящийся к оценкам. Одним коротким «Тогда уходи» он пресек все истерики Но Чжу Ын о том, что она «ни за что не будет в одной группе с этой сумасшедшей».

Логика Ги Ин Хва была проста: времени искать новую команду нет. Раз уж так вышло, разумнее делать проект втроем. Всё равно всю работу придется делать ему. Вы же только впишете свои имена, так в чем проблема?

То ли Но Чжу Ын сочла каждое его слово истиной, то ли по какой-то иной причине, но больше она против моего присутствия не возражала.

Но у меня на этот счет были иные мысли.

— Я не собираюсь выезжать за чужой счет. К тому же у меня уже есть идея для темы проекта.

Но Чжу Ын в ответ лишь усмехнулась, а Ги Ин Хва пропустил мои слова мимо ушей — так же привычно, как игнорировал мои сообщения.

Кажется, для Ги Ин Хва Чо Юн была чем-то вроде жвачки. Твердой, безвкусной жвачки: начнешь жевать — и челюсть сводит от обильно выделившейся кислой слюны. Жвачки, которая провалилась в продажах сразу после выпуска и которую вот-вот снимут с производства. Резиновой жвачки, которую просто противно жевать.

Едва занятие закончилось, Ги Ин Хва, как всегда, быстро поднялся с места:

— В три часа. Выбери место и напиши мне.

Сказав это, он без колебаний вышел из аудитории. Но Чжу Ын, вскочив мгновением позже, резко бросила мне: «Чем ты его шантажируешь?» — и устремилась за ним.

Я всё еще сидела за партой, собирая вещи. Из-за слишком длинных рукавов пальцы слушались не так проворно, как у остальных.

Впрочем, я и без того по натуре медлительна. Вечно напряженная, вздрагивающая от каждого шороха, сомневающаяся, пугливая, нерешительная... Человек, который чрезмерно осторожничает, бережет себя, прячется, мнется и тревожится — всё это въелось в меня намертво, словно запах.

Но в последнее время я немного изменилась.

Не могу точно сказать, что именно и как, но перемены были налицо.

Проблема в том, что вектор этих перемен был слегка пугающим. И всё же мне нравилось меняться.

Потому что я перестала быть стоячей водой и начала течь.

Живому существу, которое застаивается, трудно выжить. Даже растению.

* * *

После еще одной лекции по специальности часы показали два часа дня. До трех оставалось время, поэтому я решила перекусить. Встреча с Ги Ин Хва, нравится мне это или нет, снова вытянет из меня массу сил, а с моим слабым здоровьем в таком состоянии у меня просто не было шансов. За всё утро я съела только один банан.

Убедившись, что в старой столовой немноголюдно, я достала талон на еду.

Я почти никогда не ем в университете. Не то чтобы я вообще избегала есть вне дома, просто университетские столовые — не мой вариант. И дело не в привередливости, а в том, что здесь вечно толпы народу. Подгадать время, когда зал пустует, очень сложно. Поэтому обычно я сижу на занятиях голодной, а по пути домой покупаю себе легкий перекус.

Получив свою порцию, я заняла свободный столик. Положила рядом телефон и, подцепляя палочками рис с гарниром, принялась медленно и тщательно всё пережевывать. Когда еды на подносе поубавилось наполовину, аппетит пропал окончательно, и я встала.

В правой руке — поднос. Поддерживая его левой рукой, в которой был зажат телефон, я медленно направилась к зоне сбора грязной посуды.

Не успела я пройти и пары шагов, как наткнулась на препятствие. Метрах в пяти впереди показалась группа студентов, шеренгой шагавших прямо на меня. Неужели обязательно вот так плотно перекрывать узкий проход между столами?

Почувствовав угрозу, я шагнула в сторону, собираясь переждать, пока они пройдут.

Но когда они поравнялись со мной и, казалось, должны были спокойно пройти мимо, локоть крупного парня, подошедшего на слишком опасное расстояние, зацепил мой край.

Поднос с грохотом полетел на пол столовой.

— А, блядь. Что за хрень? Вот невезуха.

Пока взгляды всего зала скрестились на нас, парень откровенно выругался грубым, низким голосом.

Только теперь я внимательно разглядела лица этой компании — и сердце тревожно екнуло.

Я так и знала...

Еще секунду назад мне показалось странным, что он врезался в меня будто нарочно, хотя места было предостаточно.

Этот парень был мне знаком. Как и один из трех его спутников. С моего факультета. Мой однокурсник.

Моя первая университетская жертва. Тот, чьи мысли я прочитала и кого разоблачила. И перед кем мне ни капли не стыдно.

Сам напросился. Но злобу затаил надолго. Мелочный ублюдок.

Я мысленно ругалась, но кончики пальцев уже предательски дрожали.

— Эй, что мне теперь с кроссовками делать? Ты хоть знаешь, сколько они стоят?!

Парень, Ли Дон Хви, заорал на весь зал, выставляя вперед белый кроссовок, на который брызнули остатки моей еды.

«Не такие уж они и дорогие на вид», — снова проворчала я про себя, с силой сжимая и разжимая дрожащую руку.

Унять дрожь никак не удавалось, поэтому я сжимала и разжимала кулак снова и снова, пока Ли Дон Хви до звона в ушах вопил, требуя возместить ущерб.

Его привычка перекладывать вину на других никуда не делась.

Стараясь скрыть непрекращающуюся дрожь и изо всех сил изображая хладнокровие, я заговорила:

— Ты забыл, что сам меня задел? Нарочно врезался, а теперь еще и орешь?

— Кто тут специально врезался?! Это ты дорогу перегородила! Прекрасно же видела, что люди идут, нет?

— Дорогу перегородила не я, а вы. Не я, а вы...

— Ай, блядь! Хватит препираться, что с этим делать?! Их же нельзя просто так закинуть в стирку!

Раздраженный Ли Дон Хви повысил голос еще сильнее.

Похоже, толкая меня, он не рассчитывал на такой исход, поэтому сейчас злился и терялся одновременно. Взгляды зевак были настроены враждебно, но ему, казалось, было плевать. Зато я заметила, как трое его дружков неловко отступили на шаг назад.

— Пиши расписку, что возместишь ущерб!

Распаленный Ли Дон Хви шагнул ко мне, обходя лужицы расплескавшейся еды.

Я отступила назад ровно на столько же и ответила:

— С чего бы это?

Мне хотелось, чтобы голос прозвучал громко и уверенно, но из страха, что он заметит мою дрожь, я так и не смогла крикнуть.

— Потому что это ты натворила!

Ли Дон Хви разорялся так, словно эти заляпанные кроссовки были величайшей семейной реликвией, передающейся из поколения в поколение.

— Не я, а ты виноват.

— Ай, блядь, тогда хоть половину возмести! Эта сука...

Не нужно быть гением, чтобы догадаться, каким грязным ругательством должно было закончиться это предложение. Но Ли Дон Хви оборвал себя на полуслове и нервно провел ладонью по лицу.

Несмотря на колотящую меня дрожь, стало даже любопытно: что это за чудо-обувь и сколько она стоит, раз он устраивает такой концерт?

Поэтому, отбросив препирательства, я спросила напрямик:

— И сколько?

Ли Дон Хви, который еще секунду назад брызгал слюной от ярости и вел себя как вышибала долгов, немного сбавил тон и ответил:

— Миллион двести.

А затем, выдержав паузу, добавил голосом, в котором смешались раздражение и мольба:

— Возмести хотя бы шестьсот тысяч.

Кроссовки за миллион двести тысяч вон. Ясно.

Вот почему он взбесился до потери пульса. Прямо как тогда.

И я — тоже.

Стоило дрожи немного улечься, как во мне, прямо как тогда, проснулась первобытная злость.

Я открыла сумку и вытащила из кошелька триста тысяч вон наличными, которые всегда держала при себе на крайний случай. Я из тех старомодных людей, кто даже в наше время носит с собой купюры разных номиналов. И немного мелочи. Мало ли что может случиться. В жизни бывают моменты, когда без наличных просто не обойтись.

— Для начала возьми это.

Я швырнула шесть пятидесятитысячных купюр прямо в грудь Ли Дон Хви. Словно какой-то богач-самодур из дешевых утренних дорам или сериалов выходного дня. Как типичный злобный, неотесанный и грубый сноб.

— Остальное переведу. Скинешь номер счета в чат факультета.

А затем, открыто насмехаясь над его нищетой, добавила:

— Устроил тут истерику из-за каких-то жалких миллиона двухсот.

Это прозвучало жестоко. И абсолютно естественно — ведь именно жестокой я и хотела быть в этот момент.

Лицо Ли Дон Хви побагровело. Он взмахнул своей огромной, мясистой ладонью и наотмашь ударил меня по лицу — раздался глухой шлепок.

Очки слетели. Его липкая рука впечаталась куда-то в район виска и тут же отдернулась.

Удар был сильным, но вряд ли настолько, чтобы сбить человека с ног. И всё же я рухнула. От тяжести падающего тела стол позади меня громко скрипнул.

Но на самом деле кричать хотелось мне.

Дыхание начало перехватывать, а конечности затряслись так, словно через них пропустили ток.

Вместе с этим знакомым ощущением подступал приступ.

— Из-за миллиона двухсот тысяч бьешь человека. Нормально вообще?

Голос, прозвучавший в ушах, казался слуховой галлюцинацией.

Под звуки этого до боли знакомого голоса, который никак не мог здесь оказаться и который, как я молилась, был лишь плодом моего воображения, я потеряла сознание.