Какое-то время я смотрела ему в глаза, а затем, с трудом подавив желание отвести взгляд, снова заговорила.

— Говорите, если не хотите чего-то делать. В чем вы так сильно провинились, сонбэ, чтобы безропотно выполнять всё, что велят?

Выпалив эти последние слова так, словно выплеснула застоявшуюся внутри обиду, я в итоге отвела взгляд и уставилась куда-то поверх его плеча.

— Нет ничего такого, чего бы я делать не хотел.

Ги Ин Хва по-прежнему смотрел на меня сверху вниз и ответил совершенно бесстрастно. Он молча разглядывал меня, словно ему было лень даже говорить, а затем зажал сигарету зубами и глубоко затянулся.

— Нет ничего такого?

Нет ничего такого, чего бы он не хотел делать? Значит, он делал всё это по доброй воле? Все эти... чудовищно несправедливые, бесчеловечные и жестокие вещи...

— Нет, — повторил Ги Ин Хва так твердо, словно вбил гвоздь.

— А вот мне вы постоянно твердите, что не хотите, — проворчала я, едва сдерживая слезы. И тут же, без малейшей заминки, прилетел ответ:

— Потому что это ты.

Его ледяной, безапелляционный тон ранил, но я упрямо продолжала размышлять.

А ведь в прошлую пятницу, когда я спросила, не противно ли ему держать меня за руку, он вместо «противно» ответил «помолчи».

И что это тогда было? Просто отмахнулся? И я так радовалась этому брошенному вскользь слову? Обрадовалась, что прошла первый уровень, и как дура перешла на второй?

Почувствовав необходимость убедиться, я решила спросить еще раз.

— Вам неприятно держать меня за руку?

Ответ последовал быстрее, чем когда-либо.

— Неприятно.

Я крепко прикусила верхними зубами дрожащую нижнюю губу.

— А в прошлый раз вы не говорили, что неприятно.

— Не помню.

— «Не помню», и на этом всё? — с горечью бросила я, глядя в пол, а затем подняла голову.

Ги Ин Хва по-прежнему смотрел на меня.

Смотрел бесстрастно изучающим взглядом. Взглядом, который спрашивал «да кто ты вообще такая?». Взглядом, в котором читалось раздражение от того, что я мешаюсь, но и просто так избавиться от меня он не может, отчего испытывает неудобство.

— Дайте руку.

Встретившись с ним глазами, я отвела взгляд и тихо потребовала. Потребовала абсолютно бесстыдно и нагло.

Просто в тот момент мне казалось, что это — единственное оставшееся у меня оружие.

Ги Ин Хва переложил сигарету в левую руку и протянул правую. Какое-то время я упорно просила только левую, но с недавних пор снова переключилась на правую.

Как он и говорил, благодаря крепкому от природы организму синяки на его левой руке сходили с каждым днем, и она быстро пришла в норму. Вернулась в свое первоначальное состояние, сохранив лишь бледный след от красного ожога.

Я осторожно обхватила его ладонь, протянутую мне так, словно это была не часть тела, а какой-то неодушевленный предмет.

Он даже не попытался сжать мою руку в ответ, просто безвольно ее оставив. Я крепко вцепилась в нее и, стараясь, чтобы голос не звучал слишком отчаянно, как можно спокойнее спросила:

— А то, что я говорила, будто читаю чужие мысли, вы помните?

— Помню, как ты несла пьяный бред, — ответил он со звуком, похожим на усмешку сквозь зубы, а затем затушил о пепельницу сигарету, истлевшую лишь наполовину. Было в этом движении что-то неуловимо торопливое.

Я восприняла это как сигнал того, что его лимит терпения на сегодня исчерпан.

— В тот день я ни капли в рот не брала. И всё, что я тогда сказала, — правда.

Даже после моих слов о том, что всё сказанное тогда не было ложью, Ги Ин Хва хранил молчание.

Его прохладная температура тела осталась прежней, как и сегодняшняя откровенно наплевательская позиция — он так и не сжал мою руку в ответ, всем своим видом демонстрируя чрезмерное безразличие.

— Вы не боитесь? — тем не менее, упрямо спросила я.

Вкладывая в эти слова смысл: «Я говорю правду, и поэтому тебе стоит задуматься об этом всерьез».

— Твоего бреда?

В его неверящем голосе проскользнула легкая усталость.

Делать признания человеку, который совершенно не готов их принять, было невероятно выматывающим занятием, но я решила договорить всё, что должна была.

— Не переживайте. Вы всё равно не читаетесь.

— ...

— Когда я говорила, что только с вами мне не больно соприкасаться кожей, я имела в виду именно это. Что только вас я не могу прочесть.

— Десять секунд вышли.

Услышав его сухой тон, я без сожалений отпустила руку.

Раньше, когда я просила дать мне руку, что бы он там ни думал, он хотя бы создавал видимость того, что «держит» ее. Такое пренебрежительное и вредное поведение, как сегодня, я видела впервые.

Казалось, он предупреждает: если я продолжу в том же духе действовать ему на нервы, он перестанет быть даже минимально вежливым.

Но я собиралась продолжить действовать ему на нервы.

До тех пор, пока он мне не поверит.

— Вы нужны мне именно потому, что я не могу вас прочесть. Вы даже не представляете, что это для меня значит.

Забрав руку и сунув ее в карман брюк, он поднял другую руку, чтобы проверить время.

Проверка времени была жестом, который Ги Ин Хва делал, когда хотел закончить разговор. Бессознательно демонстрировал, что отведенное мне время истекло.

Я сделала вид, что ничего не заметила, и продолжила:

— Если однажды вы мне поверите... Когда наступит день, и вы поверите, расскажите мне тогда хотя бы один свой секрет.

Я попросила об этом довольно вежливо, но он ничего не ответил, лишь молча посмотрел на меня. А затем, слегка нахмурившись, достал из пачки еще одну сигарету и зажал губами.

— Обещайте.

Я вытянула мизинец, предлагая скрепить уговор, но Ги Ин Хва отшатнулся от него, словно это было нечто омерзительное.

Он буквально сделал шаг назад и бросил:

— Нет.

От этого резкого движения сигарета, зажатая в губах, выскользнула и упала на асфальт.

Складка между его бровями стала чуть глубже, а на лице промелькнула досада.

Редкая, явная эмоциональная реакция.

У меня всё смешалось внутри: я не знала, радоваться этому или огорчаться.

«Неужели он так остро реагирует именно на отвращение?» — подумала я, и на душе стало горько.

Иногда мне кажется, что когда он испытывает ко мне неприязнь, броня, в которую он закован, становится такой тонкой, что сквозь нее проступает его истинное нутро.

Глядя на то, как он застыл, словно поставленный на паузу кадр, я заволновалась — вдруг за этим внешним спокойствием скрывается настоящая растерянность? — и машинально проворчала:

— Ну и жадина. Скряга. Что в этом такого ужасного? Всё равно ведь не поверите.

Несмотря на то что его резкий отказ меня задел, желание свести ситуацию в шутку и сделать вид, что ничего не произошло, оказалось сильнее. Мне почему-то казалось, что я должна так поступить...

— Я ухожу.

Бросив это обиженным тоном, я, тем не менее, еще какое-то время постояла перед ним.

Он по-прежнему стоял неподвижно, глядя лишь на упавшую нераскуренную сигарету. Затем поднял руку, слегка взъерошил волосы и протяжно, едва слышно вздохнул. И при этом упрямо не смотрел в мою сторону.

В конце концов я развернулась и зашагала к выходу.

Идя медленно, очень медленно, я сказала:

— Тетя сегодня очень расстроилась, так что обязательно загляните к ней. И не курите так много. Если возможно, курите только при мне.

У самого выхода я остановилась. Поколебавшись мгновение, говорить или нет, я всё же решилась и произнесла:

— Вы спрашивали, зачем я захожу так далеко ради каких-то шести месяцев. Я просто делаю всё, что в моих силах. Я хочу жить, а для того чтобы выжить, мне жизненно необходимы вы.

Я вышла из курилки, искренне надеясь, что мои слова прозвучали спокойно и не вызвали у него еще большего отвращения. Ги Ин Хва до самого конца так ничего и не ответил.

* * *

Следующие три дня прошли абсолютно буднично. Как и весь последний месяц, я ходила на пары, обедала с Ги Ин Хва, вела односторонние разговоры, выгуливала его десять минут, держалась за руки положенные десять секунд и таскалась за ним и Но Чжу Ын хвостиком, словно утенок...

Конечно, были и изменения. Я поселилась этажом ниже Ги Ин Хва. Теперь я могла в режиме реального времени отслеживать его уходы и возвращения через балкон. Появилась надежда случайно столкнуться с ним по дороге в университет или в круглосуточном магазинчике возле дома.

Ги Ин Хва вел себя со мной как обычно. Несмотря на наш воскресный разговор и ту весьма примечательную реакцию в конце, когда он даже выронил сигарету изо рта, он вел себя так, словно ничего этого не было. Или так, будто это сущая мелочь, не заслуживающая внимания.

И это при том, что я-то знала — это не так.

Моим словам о том, что я читаю мысли людей через прикосновение, он, кажется, совершенно не поверил. Разве что теперь, когда мы шли через толпу, и я находилась рядом, он становился чуть более напряженным.

Не знаю. Может, мне просто кажется. Ги Ин Хва оставался невозмутимым до безобразия, и, возможно, я всё это себе лишь накручивала.

Когда Но Чжу Ын узнала, что я переехала в квартиру прямо под Ги Ин Хва, она издала театральное «Вау» и похлопала в ладоши.

— Да ты просто абсолютный феномен, — округлила она глаза с притворным удивлением.

Воплощение всех неадекватов, с которыми она когда-либо сталкивалась, собранных воедино.

Подобные издевки были вполне ожидаемы, поэтому меня они ничуть не задели. Удар пришел с другой стороны: издевательства Но Чжу Ын над Ги Ин Хва стали еще изощреннее.

После той вечеринки Но Чжу Ын частенько говорила о Ги Ин Хва:

— Он и раньше был скучным ублюдком, но теперь стал неинтересным уже в другом смысле.

А еще могла ни с того ни с сего, совершенно не к месту, начать поливать грязью Ким Сок Хана.

То ли она в последнее время не высыпалась, то ли еще что, но выглядела она паршиво. И продолжала выглядеть паршиво. Темные круги под глазами и изможденный вид стали для нее привычным делом.

Ги Ин Хва не выказывал ни малейшего беспокойства за такую Но Чжу Ын, но при этом не проявлял и недовольства ее зашкаливающей тиранией, даже не пытаясь ее остановить. Он просто молча всё терпел.