Том 2

— Тетя, — тихо позвала я, и женщина, находившаяся на кухне, тут же отозвалась: — Да! — и поспешно вышла в зал.

В отличие от Но Чжу Ын, которая так запанибрата называет любую работницу общепита, для меня «тетя» — это исключительно тетя Ги Ин Хва. Тетя Ги Ин Хва — это моя тетя. От таких мыслей самой становилось жутковато. Но раз я держу это в секрете и не произношу вслух, то какая, в сущности, разница?

— Было вкусно?

Она спросила так тепло, что я лишь легонько кивнула. Очень вкусно. Я бы съела еще, но уже не лезет. Мне хотелось ответить ей так же щебечуще, как это делает Но Чжу Ын в других заведениях, но я физически не могла выдавить из себя ни слова.

Я расплатилась и уже собиралась уходить, когда тетя с тревогой заметила, что учеба в университете, видимо, дается мне тяжело.

— Совсем исхудала, лицо вполовину осунулось. Заходи почаще. Я вкусно накормлю.

Я молча поклонилась еще раз и вышла из ресторанчика.

Пройдя по длинным торговым рядам рынка, я свернула из переулка. Через дорогу возвышалось огромное здание офистеля, а перед ним раскинулась просторная платная парковка.

Ги Ин Хва стоял перед курилкой, оборудованной между парковкой и зданием. Между пальцами была зажата незажженная сигарета.

Когда я подошла, он достал из кармана пачку. Показалось, что он собирается убрать сигарету обратно, поэтому я шагнула в курилку — мол, кури, мне не мешает.

Ги Ин Хва, бесстрастно наблюдавший за моими действиями, вошел следом.

Внутри никого не было. Только мы вдвоем. Вскоре Ги Ин Хва чиркнул зажигалкой, глубоко затянулся и выдохнул дым.

— И стоило заходить так далеко ради шести месяцев?..

Он пробормотал это тихо, словно обращаясь к самому себе, и снова зажал сигарету губами.

— Что значит «так далеко»?

Я прекрасно поняла, о чем он, но переспросила резким тоном.

— Сначала переезд, теперь ты заявляешься сюда.

— Я хожу в ресторанчик тети с давних пор, я там постоянный клиент.

— С каких «давних»? Со старшей школы?

Опустив взгляд, Ги Ин Хва сбросил пепел кончиком указательного пальца и задал этот вопрос.

Его тон, движения, выражение лица — всё было спокойным и неподвижным, как натюрморт, но от него исходило странное, удушающее давление. Тот самый яд, который я ощутила недавно в ресторанчике. Казалось, он все еще прячет эту отраву где-то во взгляде или на кончике языка, и от этого по сердцу пробегал холодок.

Очевидно, мои поступки в последние несколько дней сильно его разозлили.

Стараясь изо всех сил не подавать виду, что струсила, я невозмутимо ответила:

— Да.

— Я слышал, ты выпустилась из Соно.

Ги Ин Хва медленно поднял правую руку с сигаретой и кончиком большого пальца неспешно провел линию от места за правым ухом вниз, по шее.

Эту привычку он часто демонстрировал во время курения. Я пыталась разгадать в ней какую-то закономерность, но пока безуспешно. Возможно, в этом жесте вообще не было ни логики, ни скрытого смысла.

— И что ты сталкер.

Бросив это сухим тоном, он склонил голову набок и посмотрел на меня. Какое-то время я вглядывалась в глубокие черные глаза, а затем опустила взгляд в пол.

Чтобы стряхнуть невольно накатившие напряжение и робость, я принялась постукивать носком кроссовка по земле. Дважды правой ногой, дважды левой... Стараясь сохранить лицо, я продолжила размышлять.

Ги Ин Хва знал, что я училась в старшей школе Соно. И знал, что я была его сталкером.

То, что я сказала Но Чжу Ын в пятницу вечером, к полудню воскресенья было уже известно Ги Ин Хва.

Раз Но Чжу Ын как ни в чем не бывало знала то, о чем я говорила только ему, в этом не было ничего удивительного.

Признавать это не хотелось, но иногда они казались настоящей супружеской парой. Отношения, где один открыто ненавидит другого, выглядят крайне шаткими, но при этом у них образовалась на удивление прочная связь: они могут совершенно спокойно вести повседневные разговоры. Любая информация становится общим достоянием, что воспринимается как должное, без малейшего дискомфорта или сомнений. В прямом смысле слова — единый организм, связанный судьбой.

Связанные судьбой... Я мысленно смаковала эту фразу, с силой вбивая носок обуви в асфальт.

— Да, я сталкер. И что с того? Я, вообще-то, еще и шантажистка.

Вместо того чтобы спросить, откуда он это узнал, или съязвить, мол, Но Чжу Ын не терпелось наябедничать, я лишь огрызнулась. А заодно перевела стрелки и пошла в наступление:

— А почему вы проигнорировали мои сообщения?

Какое-то время Ги Ин Хва безэмоционально смотрел на меня сверху вниз. Коротко изучал глазами, по которым совершенно невозможно было прочесть мысли. Он бесследно спрятал то скрытое раздражение, которое сквозило в нем еще пару минут назад, и молча курил. Затем ответил, небрежно и сухо обронив слова:

— Особая причина.

Видимо, это означало, что он не ответил из-за неких обстоятельств. Иными словами, правила нашего договора он не нарушил.

— И то, что я отправила сегодня утром?

— А вот это уже случайность.

Убедившись, что ядовитая аура полностью исчезла, я расправила сжавшиеся плечи и перестала отбивать ритм ботинком.

Какой бы ни была причина, желание злиться у него пропало. Желание, настроение — как бы это ни называлось...

Нельзя сказать, что у него вообще не было эмоций, но его энергия была до нелепого скудной. Как и говорил moralnoral, это был очевидный факт, от которого на душе становилось тяжело.

Хорошо, что он больше не злится... Но то, как его гнев просто взял и бесследно испарился, почему-то заставляет нервничать еще больше.

— Ты же понимаешь, что такие фокусы никуда не годятся?

Чтобы отогнать мрачные мысли и приободриться, я намеренно отчитала его с самым наглым видом.

— Это не мои проблемы.

Он вернулся к привычному, безучастному состоянию.

— И что за особая причина? — не унималась я.

— Зачем тебе это знать?

— Кто этот старик?

— Тебе не обязательно знать.

Я не так уж и стремилась вытянуть из него ответ, поэтому перестала допытываться.

Вместо этого я спросила о другом.

— Сегодня во время еды я кое-что поняла. Тетя, похоже, не в курсе, что у вас нет ни вкуса, ни обоняния, сонбэ.

Он выдохнул дым сквозь губы и стряхнул пепел. От него снова повеяло странным напряжением.

Может, он думает, что я опять нащупала его слабое место и собираюсь шантажировать, как тогда, когда пригрозила выдать Но Чжу Ын?

В сложившейся ситуации такие подозрения с его стороны были бы вполне естественны.

И что, он опять разозлится? Снова выпустит свой спрятанный яд?

Я смотрела на него со сложным чувством — мне одновременно хотелось увидеть его гнев и было страшно с ним столкнуться. Ги Ин Хва затушил сигарету о пепельницу и спокойно ответил:

— Тетя не знает.

Я на мгновение замялась, прежде чем спросить:

— Как она может не знать?

— Потому что я ей не говорил.

Этот тон, словно речь шла о чем-то само собой разумеющемся, озадачил меня еще больше.

Она растила его с детства, заменила родителей... Как она могла ничего не замечать? Она же своими руками готовила и кормила его!

Тем более что они не были чужими друг другу людьми, их забота была такой искренней и теплой.

Но я понимала, что на этот вопрос Ги Ин Хва мне не ответит.

Поэтому зашла с другой стороны.

— Почему вы не сказали?

— А сама как думаешь?

Достав из пачки новую сигарету, он задал встречный вопрос абсолютно ровным голосом.

— Боялись, что тетя будет волноваться.

Я озвучила самый логичный вариант. Он молча взял сигарету в губы.

Это походило на безмолвное согласие.

Его стремление не доставлять тете беспокойства. Стоило мне представить это, как сердце болезненно сжалось, но в то же время внутри начала закипать злость.

Если вспомнить слова Но Чжу Ын в ресторане с холодной лапшой, Ги Ин Хва потерял чувства очень давно. Возможно, это началось еще в раннем детстве. И если он с тех самых пор скрывал это от тети ради нее самой... от одной этой мысли щемило в груди.

Но, с другой стороны, его непоследовательность выводила меня из себя.

— Раз уж вы так за нее переживаете, не логичнее ли было бы хоть как-то заботиться о собственном теле?

Я выпалила это язвительно и резко от накатившей злости, на что Ги Ин Хва лишь мельком взглянул на меня и равнодушно бросил:

— Я и забочусь.

Это он-то заботится... От возмущения у меня даже перехватило дыхание. Все те слухи и сплетни о нем, что я слышала раньше, болезненно всплыли в памяти, словно грибы после дождя.

Я старалась загнать их поглубже и не вспоминать, потому что сейчас все равно ничего не могла изменить, а от этих мыслей становилось только паршиво.

— Жрете всё подряд, что подсунет сонбэ Чжу Ын, творите любую дичь по ее указке, целуетесь с кем попало, если она прикажет... С самой средней школы ведете себя так развязно, швыряетесь телом как мусором — и это вы называете «забочусь»?!

Я выдала всё это на одном дыхании, перейдя все границы дозволенного, и потом долго не могла отдышаться.

Изначально именно он вызвал меня сюда с намерением устроить допрос, но теперь Ги Ин Хва смотрел на меня с легким недоумением, словно спрашивая: «Какого черта ты тут распыляешься и устраиваешь истерику?»

Нет, это было не просто недоумение. Скорее — полнейшее непонимание.

Взгляд, который словно говорил: «Ты вообще меня знаешь?».

Спокойный, изучающий взгляд, в котором читалось: «Что ты о себе возомнила, чтобы так себя вести?».

И в нем неестественно отсутствовала та самая злость, которая просто обязана была за этим последовать...