Похоже, это означало, что мне лучше замолчать.

От его спокойного, но непререкаемого тона слова о том, что я уже почти здорова, готовые сорваться с языка, сами собой застряли в горле. Я просто проглотила невысказанную фразу, но горло почему-то болезненно сжалось.

Он смотрел прямо перед собой, и от него исходило тяжелое, нервное напряжение.

Из-за того, что я не дала ему открыть окно? Или из-за того, что уселась на переднее сиденье? Нет, из-за того, что я уселась вперед, и поэтому ему пришлось закрыть окно. Наверняка именно это испортило ему настроение.

А ведь сам же первый написал и предложил подвезти. Сначала делает одолжение, а потом так мелочится... Чтобы не жалеть о своем упрямстве с передним сиденьем, я специально накручивала себя и мысленно ворчала.

В этой гнетущей тишине мы благополучно доехали до университета.

Ги Ин Хва припарковался у нужного корпуса и как ни в чем не бывало спросил:

— У тебя сегодня только одна пара?

Словно нашей перепалки из-за сиденья и не было, словно он вовсе не злился из-за закрытого окна.

Я мельком взглянула на его бесстрастное лицо и как-то подавленно отозвалась:

— Да.

А затем потянулась к ручке двери.

— Я заеду за тобой попозже. Напиши, как освободишься.

Сжимая ручку, я на мгновение замерла. Мне потребовалось время, чтобы до конца осознать услышанное.

Выходит, раз он привез меня в универ, то собирался и забрать после пар.

Разве он приехал сюда не из-за Но Чжу Ын? Или у него вагон свободного времени? Он, вечно занятой и считающий каждую минуту, вряд ли стал бы...

Можно было просто радостно улыбнуться и спросить: «С чего бы это вдруг?» или хотя бы сказать «спасибо», но я зачем-то снова повернулась к нему и выдавила:

— Почему?

Ги Ин Хва чуть нахмурился, словно мой вопрос показался ему странным. А затем, глядя так, будто искренне не понимал, в чем проблема, ответил:

— В смысле «почему»? Я же сказал, отвезу тебя домой.

— Вы разве не из-за сонбэ Чжу Ын сегодня приехали?

— Нет.

— Тогда зачем?

— Чтобы подвезти тебя.

Он говорил об этом так, будто возил меня и вчера, и позавчера, и всю прошлую неделю. Равнодушно и в то же время с такой наглостью, словно я придиралась на пустом месте.

Но меня это не убедило.

— Но с чего вдруг? — Я полностью развернулась к Ги Ин Хва и посмотрела ему прямо в глаза.

— Ты же болеешь, — как ни в чем не бывало ответил он.

— А вам-то какое дело?

Мы не были настолько близки, чтобы моя болезнь вызывала у него такую заботу.

Будь у меня смертельный диагноз, я бы еще поняла. Но это не смертельная болезнь, а обычная простуда, и со вчерашнего дня он явно перегибал палку. Вел себя так, будто его подменили.

Как я ни перебирала в уме возможные причины, ни одна не казалась стопроцентно верной. Из-за того, что ему жаль, что он бросил меня в воде? Из-за того, что люди теперь осуждают его и Но Чжу Ын? Или он просто не мог оставить на произвол судьбы ту, что слегла по их вине?

Все эти догадки звучали правдоподобно, но не объясняли его поведения до конца. Будь его забота в пределах нормы, я бы всё поняла. Проблема в том, что он переходил границы. Это было чересчур. Незаслуженно. Это сбивало с толку, вызывало подозрения и заставляло тревожиться.

Видимо, моя тревога слишком явно читалась во взгляде.

Ги Ин Хва, до этого сохранявший скучающий и нагловатый вид, вдруг стал серьезным. Он приподнял руку, слегка взъерошив волосы на затылке, а затем спокойно, словно убеждая меня, произнес:

— Со вчерашнего вечера я решил, что мне есть до этого дело.

— Почему?

Что вообще случилось прошлым вечером?

— Почему — тебе знать не обязательно, я просто передумал. Мои слова о том, что я не собираюсь брать за тебя ответственность... отменяются. Оставшиеся пять месяцев ты на моей ответственности, так что постарайся сотрудничать.

Спокойно выдержав мой пристальный взгляд, он отвернулся и наполовину опустил окно со своей стороны.

— Но почему...

Поверить в это было настолько сложно, что мне показалось, будто я ослышалась. Не узнай я настоящую причину, я бы так и продолжала сомневаться в его словах. Наверное, решила бы, что это сон наяву, и просто впустую потратила бы драгоценное время.

Когда я, не сводя с него глаз, пробормотала свой вопрос, словно лишившись рассудка, Ги Ин Хва мельком взглянул на меня и чуть нахмурился.

— У тебя же дома есть зеркало, могла бы и сама догадаться...

Я непроизвольно нахмурилась в ответ.

При чем тут зеркало? Совершенно непонятно.

— Я сегодня смотрелась в него перед выходом, но всё равно не понимаю.

— От тебя же остались кожа да кости. Как тут не понять?

Он приподнял бровь, и на его губах мелькнула едва заметная усмешка. Будто говорящая: «Как можно смотреть на себя и не видеть очевидного?»

— ...

Фраза про «кожу да кости» и его усмешка мгновенно выдернули меня из замешательства обратно в реальность. Это больно ударило по моим комплексам.

Его слова прозвучали для меня как «ты уродливая». Тощая и оттого страшная. Мало того что страшная, так еще и иссохла так, что без слез не взглянешь. Раз уж смотрелась в зеркало, должна была сама всё увидеть. Как можно этого не понимать?

Я нахмурилась еще сильнее.

— Вы меня сейчас попрекаете тем, что я тощая? Вы ведь сами мне и куска хлеба не дали, — резко и с обидой бросила я.

Он, до этого бесстрастно наблюдавший за мной с едва заметным оттенком жалости во взгляде, на мгновение опешил. Но тут же вернул себе невозмутимый вид и слегка покачал головой.

— Я потому и передумал, что чувствую свою причастность к этому... Но раз уж ты так всё воспринимаешь, забираю свои слова назад.

— ...

То есть его слова означали, что он винит в моей худобе себя. Признает, что в этом есть его вина.

Из-за того, что я в последнее время сильно сдала; из-за того, что после вчерашнего инцидента Но Чжу Ын осталась цела и невредима, а я свалилась с температурой, он почувствовал себя виноватым. Поэтому и решил взять свои слова о «безответственности» назад.

Выходит, это значило вовсе не «ты тощая и уродливая». Это было проявлением до нелепости нежной доброты.

Я исхудала, потому что изводила себя мыслями о нем, а он взял вину на себя и решил нести ответственность. Он изо всех сил строил из себя самого холодного человека на свете, но в глубине души был добрым.

И при этом напоследок пригрозил: если я продолжу понимать всё в штыки и нести чушь, он возьмет свои слова обратно.

— Хода назад нет. Вы и вправду злой.

Я безо всякой причины колко огрызнулась и резко отвернулась к окну.

Кровь мгновенно бросилась в лицо; лоб, скулы и даже кожа за ушами запылали. Держу пари, мое лицо сейчас раскраснелось так, словно я побывала в раскаленной печи.

— Ты тоже не особо-то добрая, — тихо пробормотал он мне в затылок. А затем спросил: — Так ты против?

— Нет… — едва слышно отозвалась я, обеими руками вцепившись в лежащую на коленях сумку.

Почему-то мне было так стыдно, что хотелось куда-нибудь спрятаться.

— Раз вопрос закрыт, выходи быстрее. Время вышло.

В спину мне снова полетели холодные слова, но я промолчала, лишь кивнув.

Я словно видела это, даже не оборачиваясь. Наверняка он сейчас поднял руку, чтобы взглянуть на часы. Вообразив эту сцену, я просто потянула за ручку и открыла дверцу.

— Поговорим об этом позже. В любом случае... я вам очень благодарна, — быстро пробормотала я перед тем, как выйти. А оказавшись на улице, прямо перед тем, как захлопнуть дверь, обернулась и добавила: — Я сейчас не язвлю, говорю от чистого сердца.

За секунду до того, как дверь закрылась, я успела заметить его озадаченное лицо.

С того момента на парковке у дома и до этой самой секунды... Казалось, за столь короткое время я увидела столько разных эмоций на его лице. Словно открыла в нем совершенно новую, неожиданную сторону.

Сердце колотилось так громко, что закладывало уши.

Плохо помню, как я добралась до аудитории.

Было такое чувство, будто я безвозмездно, не приложив никаких усилий, получила ту частичку его сердца, которую раньше не могла завоевать, как бы ни старалась.

Кто бы мог подумать, что падающие цифры на весах сослужат мне такую великую службу...

С другой стороны, становилось горько от мысли: «А не из жалости ли это?»

Но ведь «жалость» — это тоже самое настоящее чувство. Эмоция, которую он испытывает ко мне. Внимание, которое он мне дарит.

Я-то думала, что всё, на что я могу рассчитывать с его стороны, — это равнодушие, раздражение, отторжение и лишь редкие проблески снисходительной доброты. Но оказалось, это не так.

Я достала телефон и вбила в поисковик слово «жалость».

В словаре значилось: «чувство сострадания и сочувствия к кому-либо».

Ги Ин Хва сострадал и сочувствовал мне. Конечно, ничего еще не было известно наверняка, но вероятность этого была высока.

Я терпеть не могу, когда меня считают жалкой, и мне не особо приятно, что Ги Ин Хва думает обо мне именно так. Но сейчас мне казалось, что даже это — уже кое-что.

Если бы это чувство могло длиться вечно, оно перестало бы быть чем-то плохим, от чего нужно отказываться.

Если бы оно могло длиться вечно, то ничем не отличалось бы от любви.

По крайней мере, я так думала.