Среди элитных вилл и особняков в Нонхён-доне чёрный седан остановился перед высокой стеной, увитой плющом.
Выйдя из машины, До Хун подошёл к массивным кованым воротам и привычным жестом приложил карточку к считывателю. С тяжёлым металлическим лязгом створки медленно распахнулись.
Эти вычурные ворота, далеко превосходящие его метр восемьдесят пять, были гордостью деда с того самого момента, как семья обосновалась здесь. Вспомнив слова старика о том, что фасад, от которого разит богатством, — это лицо дома, До Хун усмехнулся и пошёл дальше.
Как только он миновал аккуратно подстриженный сад и вошёл в дом, экономка, госпожа Син, слегка поклонилась ему в знак приветствия:
— Добро пожаловать, господин прокурор.
— Здравствуйте.
Кивнув в ответ, он неожиданно протянул ей небольшой бумажный пакет.
— Что это?..
— Желе из юдзу от «Суджондан». В прошлый раз вам оно так понравилось.
— Ох. Надо же, как вы это запомнили?
До Хун с лёгкой лукавой усмешкой ответил:
— Это взятка. Мама в последнее время места себе от скуки не находит. Прошу вас, приглядывайте за ней и дальше.
— Ну что вы, конечно...
Придирчивая, во всём стремящаяся к совершенству и порой слишком строгая госпожа Син на удивление хорошо ладила с матерью До Хуна, Ми Хён. Да и сама Ми Хён, хоть и делала вид, что это не так, была очень довольна экономкой.
Они постоянно препирались, но именно это и доказывало, что между хозяйкой дома и прислугой установились непринуждённые отношения.
— Мама ведь так вас любит.
Госпожа Син, ну что за человек — сплошные придирки! Так утомляет. И как можно быть такой дотошной? — несмотря на вечное ворчание, Ми Хён в рот не брала еду, приготовленную кем-либо, кроме экономки. А убирать в её комнате, даже при наличии другой горничной, должна была только госпожа Син.
— На вас вся надежда.
На губах госпожи Син, которая вообще редко проявляла эмоции, появилась слабая улыбка. С лёгкой усмешкой наблюдая за её смущённым видом, До Хун кивнул в сторону кабинета:
— Отец у себя?
— Да. Можете сразу идти, он сегодня рано вернулся.
— Заварите ему чай с хризантемой, пожалуйста.
— Хорошо.
Пройдя мимо экономки, До Хун пересёк длинный коридор и постучал в дверь кабинета.
— Войди.
Услышав низкий голос, До Хун мгновенно вернул лицу бесстрастное выражение, слегка провёл языком по внутренней стороне щеки и открыл дверь.
В комнате, скрытой от дневного света плотно задёрнутыми шторами, мягко горели скрытые светильники. Кабинет, где председатель Чха проводил большую часть своего времени, напоминал небольшой музей. Роскошные книжные шкафы, плотно заставленные томами в твёрдых переплётах, массивный кожаный диван, антикварные часы на стене.
Председатель Чха стоял у окна с клюшкой для гольфа в руках, уставившись на коврик для паттинга. Даже когда До Хун шумно вошёл, он не удостоил сына и взглядом. И лишь когда председатель наконец прицелился в мишень, его руки пришли в движение.
Тук. Раздался короткий, звонкий звук, и мячик покатился. Проскочив мимо лунки на краю коврика, он чуть качнулся и замер. Недовольно прищурившись, председатель Чха оставил клюшку в подставке и повернулся к До Хуну.
— Садись.
Председатель сел на диван посреди кабинета, и До Хун опустился напротив него. После лёгкого стука в дверь вошла госпожа Син, поставила на столик две чашки свежезаваренного чая и бесшумно удалилась.
Взяв чашку и на мгновение вдохнув аромат, председатель сделал глоток и только тогда перевёл взгляд на сына.
— Довольно поздно. Я думал, если и придёшь, то вчера.
— Время было позднее, я решил, что это будет невежливо.
— Я ждал, не спал. Мог бы хоть позвонить.
— В следующий раз так и сделаю.
Их разговор был настолько сухим и отстранённым, что в это родство верилось с трудом. Не обращая внимания на абсолютное отсутствие тепла со стороны сына, председатель Чха спокойно поставил чашку.
— Думаю, свадьбу стоит сыграть следующей весной.
Тон, с которым это было сказано — словно это нечто само собой разумеющееся, — едва не вызвал у До Хуна смешок. Он крепко стиснул челюсти и молча слушал, пока отец, снова взяв чашку, продолжал:
— Нам пора объединяться с магнатами делового мира. Сейчас самое подходящее время для повышения нашего общественного имиджа, а «Хваджин» — лучший вариант.
Ох уж этот великий общественный имидж.
Это в корне противоречило принципам деда, основавшего фирму «Тэхва» с верой в то, что закон должен быть инструментом защиты слабых. В начале своего пути «Тэхва» действительно оправдывала репутацию благородного юридического дома, сохраняя исключительную неподкупность и обещая стать «рекой, защищающей права обездоленных».
Тем, кто разрушил эти идеалы, был не кто иной, как отец До Хуна — председатель Чха Тхэ Юн. Первое, что он сделал, — изменил курс в соответствии с веяниями нового времени, заявив, что в современную эпоху одной честности недостаточно для поддержания авторитета семьи.
Именно председатель Чха активно занялся коммерческой юриспруденцией, начал вести дела с крупными корпорациями и заключать глобальные консалтинговые контракты, приведя фирму к грандиозному успеху.
С виду отец шёл праведным путём, но на деле ради бесконечного подъёма не гнушался никакими средствами и методами. Этот человек, сохраняя благообразное лицо, знал сотни способов извлечь выгоду, не пачкая рук.
Слава добыта, теперь пора укреплять позиции?
В голове До Хуна роилось множество мыслей, но ответ был лишь один. Всё равно старое обещание, данное отцу, ещё было в силе.
— Я вас понял.
— Говорят, девушка во всех отношениях безупречна. Что скажешь?
— ...
Это прозвучало так, словно он спрашивал: Достаточно ли хорош этот предмет мебели для нашего дома? Будто речь шла об оценке товара, а не человека. До Хун усмехнулся и ответил:
— Похоже на то.
Воспоминание о её чистом лице и тонком аромате снова вызвало тяжёлое напряжение внизу живота, но не более того. Девять из десяти прохожих обернулись бы вслед такой красавице — вполне естественная реакция.
Безусловно, такая очаровательная, наивная и лёгкая в общении девушка будет любима везде и заработает отличную репутацию. Но До Хун был уверен в одном.
Единственный человек, который никогда не сможет её полюбить, — это он сам.
— Давайте встретимся ещё раз.
Её ясные глаза, в которых так явно мелькнуло волнение от этих слов, и чувства, написанные на лице, словно в открытой книге. Было очевидно, что Ын Джэ испытывает к нему симпатию, а вывести такую девушку из равновесия — плёвое дело для того, кто привык читать чужие мысли и с леденящей точностью анализировать мотивы.
Какое-то чувство долга — да, это он сможет изобразить, но она навсегда останется лишь средством для достижения целей его отца, не больше.
И всё же он прекрасно понимал: ради девушки, привыкшей жить в абсолютной любви и обожании, ему придётся носить маску очень долго.
Свадьба всё равно состоится так, как хочет отец. За всю жизнь председатель Чха ни разу не терпел неудач в своих замыслах.
Что ж, она хотя бы милая и забавная. Будет не так скучно жить. А если захочется — всегда можно будет просто удовлетворить с ней лёгкую похоть.
— Я пойду, — холодно отчеканил До Хун, давая понять, что разговор окончен, и поднялся.
Председатель Чха не стал его удерживать, всем своим видом показывая, что ему тоже больше нечего обсуждать.
Разрезая гнетущую тишину, До Хун повернулся к выходу, но у самой двери остановился. Вены на его руке, сжимающей ручку, слегка вздулись.
— Вам бы следовало уделять маме больше внимания.
Его низкий голос нарушил холодное молчание.
Несколько дней назад он снова видел, как Ми Хён принимает таблетки. Похоже, затяжное нервное истощение и депрессия вернулись. Председатель Чха помолчал, а затем равнодушно бросил:
— Я сам разберусь. А ты занимайся своими делами.
— ...
Из груди До Хуна всё же вырвался злой, язвительный смешок. Сам разберётся? И что он сделает? Он уже собирался выйти, как вдруг в затылок ударил резкий, как бритва, голос отца:
— Послушать тебя — так можно подумать, что она тебя сама родила.
Стиснув зубы так, что желваки заходили ходуном, До Хун окинул председателя ледяным взглядом.
— Как бы то ни было... — сдерживая ярость, начал он неестественно низким голосом и холодно усмехнулся. — Она мне гораздо ближе, чем родной отец.
— ...
Взгляд председателя за стёклами очков угрожающе сузился. До Хун, не моргая, долго сверлил его глазами, словно бросая безмолвный вызов, а затем окончательно повернулся спиной к отцу.
— Прошу вас, не надо! Как вы можете так со мной поступать...
Пока он шёл по коридору, казалось, будто за его спиной тянется отчаянный, полный боли крик из прошлого.
Родная мать До Хуна умерла, когда ему было семь. А после Ми Хён, оказавшись в двойственном положении, жила в доме на правах любовницы председателя. Официально она входила в особняк Чха на правах мачехи, но стать полноправной хозяйкой так и не смогла — из-за тяжёлого осадка и запутанных чувств председателя к покойной жене.
Никто в особняке ей не радовался, но Ми Хён была невероятно добра и заботлива к До Хуну, который после смерти матери будто онемел и погрузился во мрак. Она любила его больше, чем собственный отец. Больше, чем человек, который видел в сыне лишь инструмент для будущих достижений.
Когда До Хуну исполнилось восемь, председатель решил выгнать Ми Хён из дома. И тогда на колени перед отцом упал сам До Хун, а не она. Мальчик, который жил почти в полном молчании, заговорил впервые за несколько лет.
— Не выгоняйте её.
— ...
— Я буду делать всё, что вы захотите.
— ...
— Я больше не буду сидеть взаперти и молчать, как отсталый ублюдок...
— ...
— Пожалуйста... не выгоняйте маму.
«Отсталый ублюдок». Маленький До Хун без колебаний произнёс слова, которыми отец безжалостно унижал его. И тогда же он впервые назвал её «мамой».
— Д-До Хун...
Тепло Ми Хён, которая, заливаясь слезами, подползла и крепко обняла его, и звук её рыданий — эти воспоминания снова повисли на ногах невидимыми кандалами, с каждым шагом становясь всё тяжелее.
