Онлайн чтение книги В мире не существует плохих военных собак There Are No Bad Military Dogs
1 - 33

В далеком прошлом, когда Шин Хэ Джун узнал, что Мин А Хён была подопытной, он почувствовал, как что-то внутри него со звоном рушится.

«Почему», — подумал он. — «Почему ты не такая, как я?»

Этот нелепый, по-детски наивный вопрос, похожий на нытье, породил в его груди еще одно сомнение: а может быть, он тоже мог бы жить так, как Мин А Хён? 

Этот вопрос таил в себе одновременно крошечную, жалкую надежду, дремавшую глубоко внутри Хэ Джуна, и ответ, способный снова ввергнуть его в отчаяние.

Черт возьми.

Естественно, Шин Хэ Джун не смог бы этого сделать. Он не смог бы стать таким человеком, как А Хён. К сожалению, это было совершенно естественно.

— Хэ Джун. Если бы тебе пришлось выбирать между собой и мной, кого бы ты выбрал?

Он всегда вспоминал друга, который был с ним.

— Я бы выбрал себя. Я же должен выжить в первую очередь!

Мальчик, говоривший это с хихиканьем, в момент, когда нужно было принять истинное решение, выбрал не себя, а Хэ Джуна. «Хотя бы ты должен жить. Проживи хорошую жизнь за нас обоих». Сказав так.

Хэ Джун наставил дуло пистолета на такого невероятно доброго мальчика. Был ли он безжалостен? Он был безжалостен к другу, но по-своему милосерден к себе. Но, оглядываясь назад, этот поступок был безжалостным и по отношению к самому Хэ Джуну. Было бы лучше, если бы он тогда выбрал смерть?

Какое у тебя тогда было лицо? И какое лицо было у меня? Я плакал? Или, считая даже слезы обманом, изо всех сил сдерживал их? Честно говоря, я не знаю. Нет, чего я по-настоящему не знаю, так это того, почему я вообще тогда выжил...

Он сожалеет.

Каждый день подобен аду, каждый день ужасно тяжелый. Он сожалеет и отчаивается. В этом процессе Хэ Джун изо всех сил пытался защитить себя. Поэтому он выбрал свою нынешнюю жизнь. Военного пса, способного жить, ни о чем не думая.

И поэтому…

Мог ли я...

Жить как Мин А Хён?

Нет...

Сомнение, брошенное самому себе, вскоре обернулось иглой, безжалостно колющей его в горло.

Он знает. Он сам признавал, что был трусом. И то, что Мин А Хён была полной его противоположностью, он тоже... знал.

Как свет и тень: Мин А Хён была человеком, обладавшим великим светом, которым все могли восхищаться, а Шин Хэ Джун — человеком, погруженным в бесконечно жалкую тьму, которую все могли только осуждать.

Шин Хэ Джун был ужасным ублюдком, который растаптывал других, находя всяческие оправдания своей жизни, но Мин А Хён была не такой. Несмотря на то, что у нее было такое же прошлое, она не поступала так, и изо всех сил старалась жить, не становясь похожей. Поэтому Мин А Хён заслуживала уважения, а... Шин Хэ Джун уважения заслужить не мог. Он был человеком, которому больше подходило осуждение, нежели уважение.

Может быть, поэтому?

Стоя перед Мин А Хён, он чувствовал себя ничтожно маленьким. Для Шин Хэ Джуна Мин А Хён была образцом того, как он должен был жить, иными словами, она была тем правильным путем, который не позволял Шин Хэ Джуну сбегать, находя оправдания. Именно Мин А Хён была тем зеркалом, в котором без прикрас отражался он, сломленный и истерзанный.

Поэтому, когда Шин Хэ Джун был с ней, он намеренно еще больше ворчал на Мин А Хён, больше злился, чаще придирался и даже ссорился. Он сам знал, что это детское поведение, но не мог остановиться. Он хотел разозлить ее. Хотел мучить. Хотел увидеть ее дно... и хотел думать, что она ничем не отличается от него самого.

Глупый ублюдок.

Хэ Джун, виня себя, глубоко вздохнул.

Конечно, она не поэтому ненавидела меня, но...

Горько усмехнувшись и отведя взгляд, он молча посмотрел на Мин А Хён, которая спала сном младенца, ничего не подозревая, с таким лицом, которого он никогда не видел даже во сне. То ли из-за тяжелого дня, но ее тихое дыхание было частым. Глядя на белое лицо с закрытыми, словно у мертвой, глазами, Шин Хэ Джун протянул руку. Шурх. Когда он убрал мягкие волосы, кончики которых побелели, полностью открылось ее мирно спящее лицо.

Причина, по которой ты меня ненавидишь.

Из-за каких таких терзаний, даже во сне, меж ее бровей залегла легкая морщинка? Шин Хэ Джун горько улыбнулся, мягко разглаживая пространство между аккуратными бровями Мин А Хён.

Потому что я живу не думая.

Морщинка, пролегшая от прикосновения Шин Хэ Джуна, немного разгладилась. Мин А Хён, чье лицо теперь выглядело еще более умиротворенным, слегка поворочалась. К счастью, она, похоже, не проснулась, и Шин Хэ Джун, который просто молча смотрел на нее, наконец убрал руку.

Он был человеком, который лучше кого бы то ни было знал, что он идиот. Придурок, отброс общества, который должен извиниться даже перед таким благородным прозвищем, как «военный пес».

Мин А Хён ненавидит его, потому что знает: Шин Хэ Джун беспрекословно выполнит любой приказ военных, а ради слов своего отца не то что притворится мертвым — реально умрет. Мин А Хён больше всего презирает таких бесхребетных ублюдков.

Поэтому они всегда и ссорились. «Бригадный генерал, почему вы так поступаете? Почему вы не думаете?» — говорила она.

— И при этом, когда я в нее входил, она умирала от удовольствия, — тихо, словно про себя, бросил Шин Хэ Джун. Слова, сказанные с намерением насмехнуться, вонзились в его собственную грудь, как кинжал. Ведь то, что ему самому было хорошо, когда он входил в нее, — тоже правда.

Нет, можно ли было описать то удовольствие просто как «хорошо»?

Нахлынувшие ощущения не ограничились телом, они захлестнули его так, словно готовы были поглотить даже его разум. Это было скорее похоже на безумие, чем на наслаждение.

В то время на складе Шин Хэ Джуну стоило лишь на мгновение потерять контроль над собой, как ему ничего не оставалось, кроме как вновь переживать тот момент, который вполне сошел бы за поллюцию, свойственную лишь подросткам. От обжигающей жажды у него даже першило в горле.

Именно в тот момент, когда не кто иной, как Шин Хэ Джун, не в силах контролировать собственное тело, содрогался, а Мин А Хён нежно гладила его, словно милого щенка, и в конце концов раздвинула ноги, позволив ему проникнуть в самое сокровенное место.

Белая грудь Мин А Хён, придавленной Шин Хэ Джуном, расцветала, словно лепестки гипсофилы.

Он потер уголок губ той самой рукой, которой только что гладил тонкие волосы Мин А Хён. Не было места, которого бы не коснулись эти губы. При одной лишь мысли об этом в паху разлилось тепло.

— Ей нравится цепляться за того, кого она ненавидит?

Или, может быть, на самом деле... она не так уж сильно меня ненавидела?

Как бы то ни было, Мин А Хён не ответила бы.

Шин Хэ Джун невольно усмехнулся над вопросом, на который не было ответа. И тот, и другой вариант были тем, чего желал Шин Хэ Джун, независимо от воли Мин А Хён. Сводя на нет тот факт, что еще мгновение назад он занимался самоанализом своей трусости и низости, он снова пытался интерпретировать все так, как ему было выгодно. На кончике языка стало горько, словно подступила желчь. Шин Хэ Джун грубо вытер губы и отвернулся.

Точнее, попытался отвернуться.

— М...

Мин А Хён, лежавшая ровно, заворочалась и повернулась на бок, лицом к Шин Хэ Джуну. Волосы, которые только что заботливо убрал, снова легко рассыпались. В отличие от того, как она, называя себя наемницей, держала снайперскую винтовку и использовала грубую речь, присущую парням, сейчас, когда спала и тихо дышала, она казалась невероятно хрупкой. Даже больше, чем во время службы в армии.

Тяжелый и жаркий взгляд мужчины, темный, как тени под его глазами, скользнул по белому прозрачному лицу и поднялся по линии подбородка. И задержался на ухе, которое он недавно так кусал и сосал. У Мин А Хён, чье лицо было настолько маленьким, что могло полностью скрыться в одной руке Шин Хэ Джуна, были такие же маленькие уши. Если засунуть это ухо целиком в рот и сосать, немного жестковатый хрящ сминался, и Шин Хэ Джуну это безумно нравилось. Потому что это удовлетворяло его свирепую жажду доминирования.

Он и впрямь был низким человеком. Не имея права желать даже волоска Мин А Хён, он кипел от тщетных желаний.

Глаза Шин Хэ Джуна незаметно застлала черная похоть. Взгляд, наполнившийся еще большим жаром, чем прежде, опустился с шеи, на которой все еще оставались четкие следы, к упругой груди с глубокой ложбинкой, видневшейся сквозь воротник одежды, распахнувшийся оттого, что она лежала на боку. И дальше, к талии с идеальными изгибами, где наверняка остались следы его рук, и к тому самому месту, куда он глубоко проникал, сливаясь с ней.

Однако во взгляде, который снова поднялся вверх, запечатлелось невинно чистое лицо, так контрастирующее с телом, разжигавшим в мужчине жгучий огонь черного желания.