Ах, ну что опять?
Военную форму носить нельзя, с мэром встречаться нельзя, так настойчиво упираться тоже нельзя.
Мин А Хён слишком много всего запрещала Шин Хэ Джуну. Он нахмурился и посмотрел на А Хён с недовольным видом.
— Почему нельзя?
Но этот вопрос показался А Хён абсурдным. Что значит «почему»?.. Он совсем не думает? А Хён с трудом сдержала готовое сорваться с языка оскорбление и похвалила себя за терпение. И ответила как можно вежливее.
— Да потому что ваше лицо всем известно, плюс то, что вы сделали в прошлом. Если вы сейчас войдете в центр Канвона, начнется хаос.
На предупреждение Мин А Хён Шин Хэ Джун лишь небрежно пожал плечами.
— Здешним ребятам я нравился.
А Хён покачала головой.
— Это из-за пропаганды. Они тогда были маленькими и мало что понимали, но взрослые — другое дело.
Проще говоря, все жители Канвона тебя ненавидят, так что не стоит светить лицом.
— Ну, может и так.
Хотя Шин Хэ Джун понимал, что имела в виду Мин А Хён, его гордость была задета.
— Вряд ли я так легко умру.
— Бригадный генерал, вы случайно не робот?
— Что?
— Спросила, потому что подумала, может, ваше тело сделано из стали.
Мин А Хён уставилась на Шин Хэ Джуна, который не ответил на ее сарказм, и покачала головой. Нет, даже если бы он был из стали, это все равно было слишком опасно.
— Похоже, вы хотите, чтобы вас расплющили.
— О чем ты говоришь? Говори прямо.
— Вы не знали? В Канвоне есть танки. Слышала, они вычистили все из ближайшей воинской части.
Мэр Каннына после отступления из Чхорвона сосредоточился на усилении военной мощи. Поскольку правительству и армии доверять было нельзя, самым важным для Канвона было наличие сил для самообороны. Поэтому история о том, как они, рискуя жизнями, обчистили арсенал ближайшей части, была известна всем.
Хэ Джун, молча слушавший объяснение Мин А Хён с серьезным лицом, усмехнулся.
— И они используют танки, чтобы убить меня одного?
Казалось, Мин А Хён преувеличивает, что ей не свойственно, но даже после слов Хэ Джуна с ноткой смеха ее лицо осталось каменным.
— Да. Вы совершили достаточно тяжкое преступление для этого.
— Ты действительно выставляешь меня каким-то вселенским злодеем.
— Это не я вас выставляю.
На слова Мин А Хён, подразумевающие: «Разве ты не вселенский злодей и без чьей-либо помощи?», Шин Хэ Джуну пришлось закрыть рот. Желания возражать особо не было. Как она и сказала, он был плохим парнем.
— Ладно. Понятно.
Мин А Хён пристально посмотрела на Шин Хэ Джуна, который легко кивнул, и продолжила с бесстрастным лицом:
— К тому же, раз вы до сих пор не чувствуете вины за то событие, для жителей Канвона вы действительно незабываемый вселенский злодей.
Но, несмотря на его согласие, Мин А Хён продолжала обвинять его, и выражение лица Хэ Джуна стало странным.
— Я, конечно, плохой парень, но разве вину не должен чувствовать тот командир, который отдал такой приказ?
Шин Хэ Джун прекрасно знал, что он мусор. Поэтому мог понять, если жители Канвона обижались на него или даже питали глубокую ненависть. Он и сам ненавидел Шин Хэ Джуна так же, как они.
Однако, когда Мин А Хён раз за разом спокойно называла его мусором, ему вдруг захотелось возразить.
— Я всего лишь выполнял то, что должен делать солдат.
Он был просто инструментом армии. Винтовкой, чтобы разносить головы зараженным, ножом, чтобы размахивать им перед теми, кто угрожает безопасности военных, мусорным ведром, чтобы при необходимости поглощать всякую грязь.
— Это оправдание.
Однако Мин А Хён мгновенно оценила его слова и наклеила на них красный ярлык. От ее решительного тона лицо Шин Хэ Джуна исказилось.
Мин А Хён заметила, что настроение Шин Хэ Джуна сильно испортилось, но не остановилась.
Ведь все это она думала уже давно.
Она хотела высказать это хотя бы раз перед уходом из армии, и даже после ухода, если бы снова встретила Шин Хэ Джуна, обязательно хотела бы предъявить ему это. Она спрашивала себя, какое имеет право и в каких отношениях они с Шин Хэ Джуном, чтобы говорить такое, но А Хён по натуре была человеком, который должен сказать то, что думает.
Пусть он и цепной пес военных, но Шин Хэ Джун был верен армии слишком уж фанатично. В этом мире, где наступил конец света, верность была бесполезной штукой. Особенно верность прогнившему правительству и армии — кому она может помочь?
Если у него есть голова, он мог бы судить и действовать сам, но Шин Хэ Джун, человек с головой на плечах, действовал механически, как только поступал приказ, словно у него вынимали мозг. Каким бы ни был этот приказ.
Мин А Хён решила, что пора указать Шин Хэ Джуну на отсутствие у него совести, и продолжила:
— Бригадный генерал, вы ведь тоже отдавали приказы своим подчиненным. Для кого-то вы тоже начальство.
К тому же он был одной из ключевых фигур в армии, так что был начальником для многих.
— И что ты хочешь этим сказать?
Шин Хэ Джун прекрасно понимал, что хочет сказать Мин А Хён, но нарочито сделал вид, что не понимает, допытываясь у нее. Можно было бы и отступить перед его окаменевшим лицом и острым взглядом, полным эмоций, но Мин А Хён, как всегда, прямо встретила устремленный на нее взгляд и заговорила:
— Они тоже просто выполняли ваш приказ. И они скажут то же самое. «Я делал то, что должен делать солдат. Я просто выполнял приказ командования, приказ бригадного генерала».
— …
— «Умирают граждане или нет, свирепствуют зараженные или нет — меня это не касается».
Шин Хэ Джун не должен был обижаться на слова Мин А Хён. Он действительно считал, что это его не касается, и, выполняя приказы армии, никогда об этом не беспокоился.
Но.
— Может, я и отвечаю за какой-то приказ, но даже этот приказ спускается сверху.
Стоя перед Мин А Хён, он почему-то все время хотел оправдаться.
Хотя он знал, что его жалкий каркас уже полностью обнажен, ему хотелось залатать его лоскутками и прикрыть. Показать, что Шин Хэ Джун, как и Мин А Хён, нормальный человек. Ему хотелось упаковать себя снова и снова, чтобы не выглядеть в ее глазах плохим человеком.
Почему?
Причины он не знал.
Шин Хэ Джун задыхался от непонимания самого себя.
— Это трусость.
Почувствовав, словно кто-то сжимает ему горло, Шин Хэ Джун не смог больше ничего сказать и закрыл рот. Мин А Хён, решив, что он потерял дар речи от ее обвинений, резко упрекнула его.
Лицо Хэ Джуна тут же стало холодным. Острый взгляд вонзился в ее лоб, как бамбуковое копье, но Мин А Хён, не обращая внимания, продолжила:
— Почему бы вам не взять на себя ответственность за то, что вы сделали? Бригадный генерал, вы же взрослый человек.
— Взрослые и дети — разве в этом погибшем мире такое различие имеет значение?
Он выглядел так, словно вот-вот взорвется от гнева, но Мин А Хён не отступила ни на шаг.
— Имеет. И у человека есть последняя черта, которую нужно провести.
Эту черту он давно переступил. Охваченный отчаянием, когда наступил конец света. В мире, где осталась лишь опустошительная смерть, он решил не умирать человеком. Как армейский пес, он бежал вперед с единственной целью — выжить и не стать зараженным.
Мин А Хён тоже выжила, но в отличие от Шин Хэ Джуна, ее глаза сияли чисто и ясно, словно она навсегда останется человеком.
— Разве в этом деле нет очевидных жертв?
Она сделала шаг к нему. Шин Хэ Джун, вздрогнув от того, что она приблизилась на расстояние ладони, невольно отступил назад. Не потому что боялся ее или ее слов. Ему казалось, что от него исходит зловоние.
Из-за нелепой мысли, что из-за этого зловония она поймет, что он мусор, хуже зараженного, Шин Хэ Джун оттолкнул подошедшую Мин А Хён.
— Признайте это.
Но Мин А Хён, вцепившись в него, выплевывала каждое слово, словно пережевывая.
— Это было косвенное убийство.
Убийца.
Этот эпитет он слышал уже столько раз, что перестал считать его плохим, но сейчас Шин Хэ Джун почувствовал бессилие, будто земля уходит из-под ног.