— Да перестань ты названивать, придурок! Кто вообще звонит каждые двенадцать часов?!

Зажав телефон между плечом и ухом, Хён Су недовольно прикрикнул. Привычным движением он перевернул яичницу и переложил её в небольшую металлическую тарелку с разделителями.

— Ладно бы ещё контролировал, но ты вообще не знаешь меры. Если уж начистоту, по хозяйству я справляюсь лучше тебя!

[— Знаю.]

— Знаешь — так чего тогда?! Я вон прямо сейчас, да! Чхэ Юна искупал и ужин готовлю, паршивец ты этакий. Чтобы накормить твоего щеночка.

[— …]

— Короче, я к тому, что лучше бы ты тратил это время на тренировки. Я и сам о Чхэ Юне прекрасно позабочусь.

Понизив голос до воркования, Хён Су подошёл к холодильнику. Достав любимые бобы Чхэ Юна в соевом соусе, он вернулся к столешнице и продолжил:

— Раз уж вы завалили дебютную гонку, господин гонщик Хан До Юн, извольте вкалывать на тренировках вдвойне.

[— Слушаюсь, господин менеджер.]

Хён Су, раскладывавший бобы ложкой, удивлённо вздёрнул брови. В отличие от других дней, голос До Юна звучал как-то вяло. Случилось что-то?

— Это что ещё такое? Ты чего такой квёлый в разгар сезона? Что случилось?

[— Ничего не случилось.]

— Если ничего, то почему голос такой? Что? Опять запястье ноет? Вот поэтому я тебе и говорил, придурок! Говорил, что тебе нужен физиотерапевт, или нет?!

Он прекрасно понимал, что чувствует До Юн. Знал, какую вину тот испытывает перед ним. Но самому Хён Су и правда было нормально. Каждое мгновение, когда они вместе растили эту мечту, было для него счастьем.

— Сейчас нам просто нужно выкладываться на полную каждый на своём месте. К тому же в августе будет гонка в Сондо. Там и увидимся, проблема-то.

Пусть они и не стояли сейчас рядом на той вершине, о которой так мечтали, но больше всего он был нужен именно здесь. Здесь, где он должен был быть хёном для До Юна и дядей для Чхэ Юна.

— Прямо сегодня попроси найти тебе физиотерапевта.

[— …]

— Чего молчишь? А, стремаешься теперь слово назад брать? Так какого лешего ты вообще строил из себя гордого, дурень? Ну всё. Придётся звонить Сэ Рин.

[— Не надо. Я сам разберусь.]

— Сам он разберётся. Опять хочешь на тормозах спустить? Ты ведь думаешь, что это такая братская преданность… Идиот, никакая это не преданность. Это просто твоё ослиное упрямство.

[— …]

— Опять замолк, паршивец. Короче, делай как знаешь. Но если я потом проверю, а место физиотерапевта всё ещё будет пустовать — я звоню Сэ Рин. Это не шутка!

Хён Су специально повысил голос, пытаясь на него надавить. Но в ответ так ничего и не услышал. Ну и упрямец же.

— Кстати, хочешь смешную историю?

Тайком вздохнув, Хён Су сменил тему. Он понимал, что сколько ни дави, ничего не изменится. Если уж Хан До Юн, которого он знал, решал, что поступает правильно, он ни за что не отступал.

Уж лучше и впрямь обсудить это с Сэ Рин — так будет быстрее. Решив позвонить ей на днях, Хён Су продолжил:

— Знаешь, что мне сегодня мясник выдал? Говорит, какое счастье, что сын на папу не похож.

[— Что?]

— Соседи, оказывается, думали, что Чхэ Юн — мой родной сын.

[— Он же тебя постоянно дядей называет.]

— Ну, видимо, решили, что у нас тут какая-то грустная семейная драма. И деликатно помалкивали всё это время. А я-то всё думал, чего это мамочки в садике на меня так жалостливо смотрят.

На замечание До Юна о том, что он мог бы и объясниться, Хён Су заливисто расхохотался. Он отшутился, мол, счёл это за комплимент, и когда бы ему ещё выпал шанс заиметь такого красавчика-сына, но в ответ снова повисла тишина.

— Ого, что за молчание? Типа, согласен со мной?

[— Хорошо, что хоть сейчас понял.]

— Ну ты глянь, нарывается ведь. Хорошо?! Придурок, скажи спасибо, что ты сейчас в Испании. Был бы в Корее — я бы тебе уже нос расквасил.

[— Ой, боюсь-боюсь.]

Несмотря на ровный, лишённый интонаций голос, Хён Су всё понял. Настроение До Юна, до этого пробивавшее дно, хоть немного, но улучшилось. Только тогда на лице Хён Су отразилось слабое облегчение.

— Всё, отбой. Мой Чхэ Юн проголодался.

И он тут же сбросил вызов. Этого неловкого утешения было вполне достаточно. Он и так прекрасно знал, как сильно До Юн о нём беспокоится.

— Ну сколько раз ему ещё повторять, что всё в порядке? На лбу себе это вытатуировать, что ли? — тихо пробормотал Хён Су, бросая телефон на стол.

Завершив приготовления к ужину, прерванные звонком, он направился в комнату Чхэ Юна.

— Хан Чхэ Ю-юн. Пошли ку-ушать! Дядя приготовил твои любимые бобы…

Он нараспев позвал мальчика, открыл дверь и увидел, что Чхэ Юн лежит на кровати. Судя по ровному посапыванию, он спал так крепко, что пушкой не разбудишь.

— Опять спишь? Снова уснул?

Хён Су покачал головой и на цыпочках подошёл поближе. Осторожно присев на край кровати, он с улыбкой прошептал, глядя на спящего ребёнка:

— Да сколько же ты носился в садике?

Он не стал говорить До Юну, но чуть раньше он сам не на шутку перепугался. Когда он мыл Чхэ Юну голову в ванной, у малыша из носа вдруг хлынула алая кровь.

К счастью, она быстро остановилась, но за эти короткие секунды натекло прилично.

— Тц, ещё и кровь из носа… Может, завтра воспитательнице позвонить? — тихо прошептал Хён Су и протянул руку.

Он убрал со лба тонкие волосы, открывая хорошенькое личико. В младенчестве Чхэ Юн был вылитой копией До Юна, но почему-то чем старше становился, тем больше походил на мать.

Хён Су даже представить не мог, что творится в душе До Юна, когда он смотрит на сына. Если уж ему, стороннему наблюдателю, так горько, то для До Юна это, должно быть, кромешный ад.

Неужели у них с Чхэ Гён совсем нет шансов?

От тоски он невольно вздохнул. И пусть это было верхом наглости — думать о таком, будучи тем самым человеком, который их разлучил…

Но что поделать, если для До Юна за всю жизнь существовала только Чхэ Гён.

Рядом была Сэ Рин, чьи чувства к До Юну были очевидны всем, но сам он, похоже, ничего не замечал. Его равнодушие к женщинам порой доходило до абсурда.

Пока Хён Су предавался размышлениям, спящий Чхэ Юн заворочался. Поверх футболки выскользнул серебряный компас.

— До Юн, ну-ка, вытяни шею. Если открыть компас, там и моя фотография! Считай это талисманом и береги!

— Эй! Со Чхэ Гён. Значит, только мужу всё самое лучшее?! А как же твой оппа?

— Прости-прости. Твой я подарю, когда врачом стану. И не серебряный, а золотой.

Воспоминания о прошлом внезапно всплыли в памяти болезненными осколками. Времена, когда они втроём жили в тесной квартирке. Пусть это длилось недолго, но они были счастливы, и жизнь казалась ослепительно яркой.

Чхэ Гён с её всё округляющимся животом, и До Юн, который смотрел на неё с такой нежностью, словно она была для него зеницей ока. И сам Хён Су, которому было просто хорошо рядом с ними.

Все заботились друг о друге без остатка. Им хватало одной жареной курицы на всех, чтобы смеяться до упаду.

— Одна ножка До Юну. Вторая — оппе.

— Мне не надо. Сама ешь.

— Я не люблю ножки. Так что ешьте вы.

— Сил моих нет смотреть на ваши телячьи нежности. Давай сюда. Я обе съем. Ха-ха-ха!

В итоге обе ножки, ставшие предметом спора, достались До Юну и Хён Су. Из них троих Чхэ Гён была самой упрямой, и переспорить её не мог никто.

Хотя, если подумать, единственным человеком, способным сломить упрямство До Юна, была именно Чхэ Гён. Жаль, что это осталось в прошлом.

Взгляд Хён Су, устремлённый на кулон, стал печальным. От мыслей о временах, которые уже не вернуть, ему стало как-то не по себе.

Чхэ Юн снова заворочался и сбросил одеяло. Взгляду Хён Су открылись колени мальчика, сплошь покрытые синяками.

— Ох ты ж горе луковое, опять где-то ударился. Вроде похож на крепкий орешек, а такой неуклюжий, ну что ты будешь делать.

Цокнув языком, Хён Су натянул лёгкое одеяло обратно на Чхэ Юна и тихо вышел из комнаты.

Подумав, что даст ему поспать ещё ровно полчасика.

И решив, что на днях обязательно сводит его в клинику восточной медицины.