Это были не рубцы от оспы. Если не считать поколения наших бабушек, когда уже была вакцина, современный человек средних лет вряд ли мог переболеть натуральной оспой.

Поначалу, услышав прозвище «Рябая», я подумала, что у нее лицо покрыто шрамами от сильного акне или какого-то кожного заболевания. Но, присмотревшись, я поняла, что это не оспины, а шрамы от глубокого ожога.

Это точно было не то рябое лицо, к которому мы привыкли. Выглядело так, словно она получила ожог чем-то горячим, но из-за отсутствия своевременного лечения шрамы стали еще более жуткими.

— Ну как, я тоже кажусь тебе рябой?

— Нет... это же ожог...

Кто-то чем-то прижег ей лицо. Кто и зачем мог так поступить с балериной...

— Как думаешь, кто сделал это с моим лицом?

Судя по вопросу, балерина явно не сама себя покалечила. Значит, это сделал кто-то другой... Неужели.

— Председатель Пхён Джэ Хо?

— Давно я не слышала этого имени из чужих уст.

— Неужели Председатель правда... с вашим лицом... так...?

— Сказал, что это потому, что я убила его сына.

Все говорили, что Председатель Пхён Джэ Хо запер балерину на этом острове до конца ее дней. Поэтому, пока я мылась в душе, всё думала: неужели она правда убила сына Пхён Джэ Хо и из-за этого уже больше десяти лет сидит здесь взаперти?

Но если сложить пазл под названием «Пхён Джэ Хо» под другим углом, всё обретает смысл. В глазах женщины, демонстрирующей мне свое лицо, читались такие обжигающие эмоции, которые трудно объяснить однозначно.

— Я несправедливо обвинена. Как бы я ни была слепа от любви, я не сумасшедшая, чтобы убивать человека, тем более чьего-то сына.

Ей не нужно было пускаться в долгие объяснения, я всё поняла интуитивно. Нет, она сама дала мне подсказку. Балерина и Председатель Пхён были любовниками.

«Жена Председателя скончалась. Ван Ый. Теперь она встретится с сыном, по которому так тосковала».

Папа точно говорил, что жена Пхён Джэ Хо, которая года три назад потеряла сына и с тех пор страдала от депрессии, умерла. Значит, когда он встречался с балериной, Пхён Джэ Хо был женат. А, так вот почему она сказала, что не убивала сына... теперь понятно.

Кстати, разница в возрасте... довольно... нет, очень существенная, и всё же любовь... Поэтому и измена.

Пока я смотрела на нее со слегка удивленным лицом, балерина, медленно закрыв и открыв глаза, с загадочной улыбкой коснулась своего лица кончиками пальцев и произнесла:

— Тебе когда-нибудь доводилось чувствовать запах горящей, плавящейся плоти?

— Н-нет.

— А мне доводилось... Было так горячо... так больно, что потом я вообще ничего не чувствовала.

— ...

— Пш-ш-ш... Пш-ш-ш... Этот звук... он до сих пор звенит у меня в ушах.

От одних лишь ее слов мне показалось, что мое собственное лицо охватило жаром. Даже свет лампы над нами начал казаться обжигающим.

Сама того не осознавая, я потерла щеку ладонью. Я знала, что мне ничего не угрожает, но боль, которую она пережила в прошлом, ощущалась как галлюцинация.

— Но знаешь, что болит сильнее, чем плоть, которая плавится и стекает?

— Н-не знаю.

— То, что этот человек не поверил моим словам... Это предательство... болело сильнее, чем это лицо.

Было смешно слышать рассуждения о любви от любовницы женатого мужчины, но, похоже, ее чувства к Председателю Пхёну были искренними. В ее глазах всё еще бурлила смесь любви и ненависти.

Если ее действительно несправедливо обвинили в таком чудовищном преступлении, то, отбросив моральные оценки, чисто по-человечески мне было ее жаль.

— Я слышала, этот ублюдок болен раком и его дни сочтены, ну как он там? В старости всё так же красив?

— Разве это сейчас важно?

— Для меня — да. Главное в мужчине — это лицо.

— ...

— Нужно, чтобы он оставался таким же красавчиком, как в нашу первую встречу... чтобы было приятнее возвращать ему всё, что я пережила, разве нет?

Я и не думала, что балерина, которая была фактически живым мертвецом, всё еще лелеет надежду на месть. Проведя столько времени в изоляции от мира, она вполне могла бы уже сдаться.

Балерина, до этого дерзко вздернувшая подбородок, выровняла голову и посмотрела мне в глаза. Я никогда не видела женщины со столь пронзительным взглядом, разве что у моего профессора, поэтому я слегка отвела глаза.

Не было никаких гарантий, что Председатель Пхён не поступит со мной так же. Просто увидев лицо балерины, я осознала, насколько жесток Пхён Джэ Хо, и, естественно, мне стало еще страшнее.

— Если бы я осталась в Сеуле... со мной бы сделали то же самое?

— Это зависит только от настроения Пхён Джэ Хо.

— Мне... очень страшно.

— Вот поэтому Чхи У так и старался, чтобы спасти хотя бы тебя.

— Зачем?

— Причину ты должна найти сама. Если я всё расскажу, будет неинтересно, верно?

Балерина не дала прямого ответа на мой вопрос. Своими расплывчатыми, ходящими вокруг да около фразами, которые только выводили из себя, она была точь-в-точь как Син Чхи У.

— С чего бы Син Чхи У меня спасать?

— Давай я спрошу первой. Почему Пхён Джэ Хо сохранил жизнь мне?

— ...Откуда мне знать, что на уме у Председателя.

— А я знаю.

— ...

— Скоро и ты узнаешь.

Если ее манера речи так похожа на стиль Син Чхи У, значит, в этих словах скрыт какой-то ответ. Но я больше не могла выносить этот дзенский диалог ни о чем. «Блять, так что всё это значит?» — этот вопрос вертелся у меня на языке, и я едва сдерживалась.

Видимо, решив, что дело сделано, балерина встала с кровати и, достав из кармана зарядку для телефона, протянула ее мне.

— Если так интересно, свяжись с Чхи У и спроси сама. Ближайший час в эту комнату никто не войдет.

— Спросить Син Чхи У... я подумаю.

Даже если я спрошу, Син Чхи У вряд ли даст мне прямой ответ, а если и даст, поверить в то, что это правда, будет сложно.

— Кстати, в гольф играть умеешь?

— Да. Могу сделать вид, что играю.

— Иди в симулятор гольфа. Зайдешь в женский туалет, рядом с раковиной есть сломанная сушилка для рук. Выдерни из нее шнур и заряжай от розетки.

— ...Спасибо.

Бросив зарядку на кровать, она равнодушно посмотрела на меня и ухмыльнулась. Место, о котором она сказала, явно было безопасным. Она говорила так, но по ее лицу было видно, что она лучше кого бы то ни было понимает, каково мне сейчас.

Почувствовав облегчение, я не забыла поклониться и еще раз поблагодарить ее, когда она проходила мимо.

— Огромное спасибо за помощь.

— Брось эти пустые слова. Ах да. Ты правда переспала с Чхи У?

Отвернувшись к двери, балерина вдруг повернула голову и спросила, словно только что вспомнила. Я, сохранив всё то же неопределенное выражение лица, ушла от прямого ответа.

— Ну так, как-то так.

— Хм... Если кто-то еще спросит тебя об этом, как я сейчас, отвечай точно так же.

— ...Вы думаете?

— Да, я тоже в первый момент подумала: «А... значит, этот ублюдок не импотент».

— Да какая вообще разница.

— Большая... Те, у кого есть член, никогда не посмеют тронуть то, что уже пометил самец статусом выше.

— ...

— Поэтому, что бы там ни было, я смогла жить здесь в безопасности.

— ...А-а.

— Теперь понимаешь? Насколько Чхи У расстарался.

То есть, несмотря на клеймо предательницы, выжженное на ее лице, балерина смогла защитить себя именно благодаря Пхён Джэ Хо, как бы парадоксально это ни звучало. На этом острове живут не только женщины, и, хоть об этом и молчат, здесь могло произойти всё что угодно.

— Но мне даже жаль нашего начальника Сина.

— ...?

— Ты такая красавица... а он даже пальцем тебя тронуть не может, жалко его.

— А, нет, ну это...

Она шутливо окинула меня взглядом с ног до головы, прервав на полуслове, и приложила указательный палец к губам. Это означало, что она и так всё понимает, и мне не нужно ничего говорить. Плотно сжав губы, я кивнула в знак согласия.

— Ну, тогда постарайся не попадаться людям на глаза, пока всё не закончится.

— Да.

— Я пошла.

— Берегите себя.

— И ты.

Хлоп. Дверь закрылась, и балерина ушла. Я еще какое-то время стояла со сложным выражением лица, глядя на закрытую дверь.

Всё было немного запутанно, но у меня появился союзник, и от этого на душе стало спокойнее. И хорошо, что я смогла понять хотя бы часть вещей, которые раньше не укладывались в голове.

Кстати, она сказала, что у меня есть час в одиночестве? Я постоянно была начеку и в напряжении, так что у меня не осталось ни одной мышцы, которая бы не болела, но сегодня я смогу хоть немного отдохнуть.

Но полностью избавиться от тревоги было сложно. Переодеваясь в удобную для сна одежду, я не забыла тщательно осмотреть свой шкафчик.

Мало ли, вдруг кто-то украл мои вещи, или установили прослушку или камеру. К счастью, ничего не изменилось, но я понимала: если бы спрятали искусно, я бы всё равно ничего не смогла поделать.

Сначала я приподняла матрас и спрятала зарядку. А затем, сняв обувь, забралась на кровать и наконец-то вытянулась во весь рост.

— Ах... как же я устала...

Как хорошо, что можно бормотать себе под нос, и никто не шикает на тебя за шум. Вчера я потянулась и нечаянно издала легкий стон, так Очкастая обматерила меня с ног до головы.

«Ты же по ночам только делаешь вид, что плачешь, так?»

Даже если Очкастая просто забрала часы и теперь будет притворяться, что ничего не знает — это нормально. Шпиона, знающего твою тайну, лучше держать при себе. Пусть она и хулиганка, но она проницательна, и если считать часы платой за эту проверку, то на душе становится легче.