— Использовать смерть собственной жены как жалкую отговорку — я разочарован.

— Вы думаете, я вы, Председатель?

— Ты же всему этому у меня научился, пока под моим крылом сидел.

— ...

— И меня бесит, ублюдок, что тот, кого учил я сам, способен лишь на такую жалкую хуйню.

— Как показала практика, брат, плести интриги и шевелить мозгами — это не мое.

— Вот как? Значит, то, что ты человек действия, ты понял только перед тем, как сдохнуть?

Я не могла просто радоваться обещаниям Пхён Джэ Хо сохранить мне жизнь. Судя по всему, папа затеял всё это, твердо веря, что Председатель не станет убивать меня, раз я ничего не знаю. И Син Чхи У, конечно же, прекрасно знал эту сторону Председателя.

Но даже если я выживу такой ценой, я не испытывала к ним ни капли благодарности. Я была в ярости — и на Син Чхи У, и, конечно же, на родного отца.

Даже если это была месть за маму, если бы он хоть немного думал обо мне, он не должен был так поступать. Если он действительно, искренне любил меня, искал бы другие пути для мести. В конечном счете, именно папа привел всех нас к этой катастрофе.

Будем честны: папа заварил эту кашу вовсе не ради великой справедливости. Чего он хотел добиться, заставляя меня страдать и истекать кровью? Мертвую маму это не вернет, значит, всё ради личной выгоды — желания завладеть компанией? Выходит, папа тоже был всего лишь трусливым эгоистом.

— Я ни о чем не жалею. Я просто хотел отомстить за свою жену.

— Говорил же, я ее не убивал.

— ...Та женщина на фабрике сказала то же самое. Что вы ее не убивали.

— Ах ты ж сукин сын. Смеешь защищать эту шлюху?

— А что, если вас и правда несправедливо обвинили, как и Председателя? Разве вы сами сейчас не отрицаете всё категорически?

— Заткнешься ты только тогда, когда сдохнешь.

Когда из уст Председателя прозвучал смертный приговор, я молча посмотрела на лежащий перед отцом нож. Мне повезло временно избежать ярости Пхён Джэ Хо, но папе вряд ли удастся избежать смерти.

— Спасибо, что сохранили жизнь Ван Ый, Председатель.

— Ты пытался продать компанию, которая мне как родное дитя, компанию всех присутствующих здесь людей, значит, должен понести наказание.

Честно говоря, как бы я ни злилась на отца, я действовала вовсе не из желания его спасти. Еще не поздно. Во мне кипело жгучее желание вонзить этот нож прямо в сердце Пхён Джэ Хо, виновника всех наших бед. И пока никому до меня нет дела — это был идеальный шанс.

Наверное, это и называют состоянием аффекта, когда перед глазами всё мутнеет от ярости. Схватив лежащий на полу нож, я бросилась прямо на Председателя.

— Блять... отойди...!

— Брось нож, немедленно. Умоляю, послушай меня!

Но среди всей этой толпы был один-единственный человек, который безотрывно следил за мной. Стоило мне схватить лезвие, как он тут же закрыл собой Председателя Пхёна. Это был Син Чхи У.

— Со Ван Ый, брось нож. Если ты устроишь здесь бойню, директор Со не сможет уйти со спокойным сердцем.

— Заткнись, ублюдок, не лез ты. Син Чхи У, ты здесь самая последняя тварь...!

— Опусти. Остановись на этом, и я сам всё улажу с Председателем. Не так ли, Председатель?

— Конечно... Раз уж я обещал сохранить Ван Ый жизнь, то пощажу ее, даже несмотря на эту дерзость.

— Слышала? Опусти нож.

— Заткнись!

— Опусти его, Ван Ый.

Син Чхи У, намертво перехватив лезвие голой рукой, покачал головой, преграждая мне путь. Я знала, что это бесполезно, но отступать было некуда, поэтому изо всех сил пыталась вырвать захваченное запястье.

— Отойди! Пусти! Хочешь, я сначала тебя прикончу!

— Думаешь, ты здесь единственная, у кого есть нож?

— Тогда давайте, нападайте все. Блять! Мне вообще не страшно!

— Отпусти ее, Чхи У. Кто знает? Вдруг дочь сумеет сделать то, на что у отца кишка была тонка.

— Вы можете пострадать, Председатель.

— Мне всё равно недолго осталось.

Я размахивала ножом, готовая броситься на кого угодно, но кроме Син Чхи У никто даже не попытался меня остановить. Даже папа не пришел на помощь. Наверное, они считали меня настолько жалкой и слабой, что достаточно щелкнуть пальцем, чтобы обезвредить, поэтому просто наблюдали за происходящим с лицами зрителей на забавном представлении.

Естественно, женщина не могла сравниться в силе с мужчиной. Казалось, он вот-вот сломает мне запястье, но я чувствовала, что Син Чхи У сдерживает силу. Он явно не хотел, чтобы я покалечилась.

И в этот момент меня осенило. Я хотела заставить всех присутствующих пожалеть о том, что они меня недооценили.

Выпустив рукоять из правой руки, я в ту же секунду перехватила её левой. И, в тот миг действительно готовая пойти на убийство, замахнулась левой рукой, метя прямо в шею Пхён Джэ Хо.

— Су...! Сдохни!

— Умоляю, остановись! Ван Ый.

— О-отойди.

— Приди в себя!

Но мой последний, отчаянный удар неожиданно сорвался из-за папы. Видимо, понимая, что если я устрою здесь резню, меня точно убьют, он хотел спасти хотя бы меня.

Папа закрыл собой инвалидную коляску Председателя. Глядя на отца, отчаянно мотающего головой, что я могла сказать?

— Ван Ый! Поверь папе... и опусти нож, а?

— П-папа...

— Тебе нельзя этого делать. Только не тебе... моя дочь... никогда не должна марать руки в крови...

Перед слезами отца, закрывшего собой заклятого врага, я в конце концов выпустила нож. Куда только делась та ярость, с которой я рвалась убивать — все силы разом покинули тело, и я бессильно осела на пол.

Только тогда я увидела, как из руки Син Чхи У, сжимавшей лезвие, ручьем хлещет кровь, но отвернулась. Я ненавидела их всех, и мне не хотелось больше видеть его лицо.

— Наша Ван Ый была настолько великолепна, что я чуть не влюбился. Посмотри, видишь, как бьется мое сердце? Видишь, как я задыхаюсь от возбуждения?

— Председатель, умоляю...

— И как у такого труса, как ты, родилась такая дочь... У меня глаз алмаз. Нельзя упускать такой талант.

Хлоп-хлоп-хлоп — раздались аплодисменты вперемешку с восхищенными возгласами. Не только Председатель, но и некоторые из наблюдавших за этим мужчин постарше показывали мне большие пальцы и даже кричали «Браво!».

Но я, с лицом человека, потерявшего волю к жизни, смотрела только на отца. Я плакала не из-за их издевательств и не потому, что не смогла убить Председателя. Мне было невыносимо больно от осознания того, что я больше ничего не могу сделать ради самой себя.

— Гё Ён, согласись, в этом Ван Ый куда лучше тебя?

— Председатель! Ван Ый просто на мгновение потеряла рассудок! Умоляю...! Считайте это ошибкой и простите ее...

— Чхи У, что с рукой?

— Всё в порядке. Царапина неглубокая.

Истекающий кровью Син Чхи У взял у кого-то платок и первым делом вытер лезвие ножа. Затем протянул клинок Председателю и туго перетянул свою раненую руку окровавленной тканью.

Приняв нож, Председатель Пхён тяжело вздохнул и с ледяным лицом произнес, обращаясь к папе:

— Так Ван Ый и правда грех на душу возьмет.

— Я понимаю, о чем вы.

— Незачем чужим людям руки марать.

— Да.

— Ты с ножа начал, ножом и должен закончить.

— Я тоже так считаю.

— Тогда приступай. Ради Ван Ый, которая останется жить, я сохраню честь твоей смерти.

— Спасибо, Председатель.

— В память о былой дружбе похороны проведем достойно.

Бросив клинок обратно к ногам отца, Пхён Джэ Хо кивнул. Папа без малейших колебаний поднял лезвие, посмотрел на меня, раздавленную горем и распластанную на полу, и улыбнулся. Зная, что его смерть — цена моей жизни, папа не колебался ни секунды.

— Ван Ый, ты же знаешь, что папа тебя любит?

— Нет, нет! Папа...!

— Я пойду к маме первым.

— Помогите кто-нибудь! Пожалуйста... всхлип...

— Папе так жаль перед тобой.

— Нет, нет! А-а-а-ах!

Я увидела, как нож в руке отца взмыл над головой и вонзился прямо в правую часть его груди. Кровь хлынула потоком, папа рухнул на пол, а я не могла даже пошевелиться. Я и представить не могла, что отец умрет прямо у меня на глазах.

— Ван... Ва-ан Ый...

— Папа...

— Верь... ве-ерь...

— Папа! Папа!

— Ве-ерь... ве...

— А-а... нет, нет...!

— Пап... верь... ве-ерь... о-ох...

Как же хрупка человеческая жизнь, если она может угаснуть в одно мгновение — это было так бессмысленно. Искреннее желание отца, который чувствовал вину, но хотел спасти хотя бы меня, читалось в его угасающем, залитом кровью взгляде.

Папа.

Почему?

Папа...

Перед этим чудовищным зрелищем у меня даже слез не осталось. Перед глазами всё побелело, звуки исчезли, мир вокруг перестал существовать.

Кроме залитого кровью лица отца, не осталось ничего — это было самое худшее Рождество в моей жизни.