Контент удален!

Когда ушли и Ча Чжу Вон, и До Су Чжон, оставшийся один председатель Ча отменил ужин и вышел в сад. Следом за ним пошёл управляющий Ан.

— Госпожу До и правда можно так оставить?

— А чем я её остановлю?

Председатель Ча не мог не знать о семейной войне внутри «Сонвона».

И о том, что за всеми силами, которые не просто сдерживали Чжу Вона, а мешали ему, стояла рука До Су Чжон.

— Если хотя бы так у неё изменится сгнившее нутро — пусть.

Не отдать «Сонвон» стало для До Су Чжон целью жизни.

Ведь она тоже была частью семьи председателя Ча.

— Это гора, которую мальчику надо преодолеть.

В его словах, произнесённых будто в раздумье, было полно раскаяния.

Как До Су Чжон и сказала, тем, кто заклеймил Чжу Вона проклятой судьбой, был его собственный дед, председатель Ча.

— Осталось ли ещё что-то, чем он мог бы во мне разочароваться?

По глупости председатель Ча понял всё слишком поздно.

Что изменится, если он теперь скажет, что раскаивается?

Мысли председателя Ча уходили всё глубже. Он серьёзно перебирал недавний разговор с монахом.

Он заходил в храм, чтобы зажечь лампады за Чон Хёна и Чжу Вона.

Монах вписывал на длинной табличке имена Ча Чон Хёна и Ча Чжу Вона по очереди и вдруг остановил кисть.

— Суровая у братьев судьба.

Какое-то время монах смотрел на два имени и негромко пробормотал:

— Старший ушёл, не дожив отпущенного, а младший взвалил на себя и долю умершего.

Вздох немолодого монаха попал председателю Ча прямо в сердце.

— Наставник, что вы видите?

— Что может знать ничтожный монах? Я лишь сказал, что судьба свирепа.

— Да, именно. Свирепая судьба. Нельзя ли её как-нибудь переменить?

Председатель Ча вцепился в монаха, будто заворожённый.

— Чего я только не делал, чтобы изменить сачжу внука. Говорят, и врождённое сачжу меняется, если приложить усердие; вы знаете способ?

Сколько Чжу Вон страдал, столько же мучился и председатель Ча. Он признавал, что слишком давил на внука.

Потому и пришёл в храм, чтобы всё отпустить. И вот от одной фразы монаха снова так легко заколебался.

— Наставник, уже погибло много людей.

— …

— Он родился со всеми дурными звёздами, да ещё санмун так жесток, что навлёк на дом беду: погубил и родителей, и старшего брата.

Монах смотрел на председателя Ча с мягким лицом. Будто спрашивал: и вправду ли это так?

— Почему же это из-за вашего внука? Это ведь дурные звёзды рода, которые были и до его прихода в дом.

Председателю Ча в тот миг вспомнился сын, умерший в свои сорок с лишним.

В роду Ча из поколения в поколение было мало детей. Настолько, что и правило старшинства было ни к чему.

И Ча Чон Хён с детства часто болел. И всё это было до того, как в доме появился Чжу Вон.

Председатель Ча уже собирался возразить, что это нелепость.

— А если рухнет внук, который в одиночку держит на себе всю беду дома, кто её остановит? Вы, мирянин, с тростью?

Что-то жуткое ударило председателя Ча, как молния. Управляя «Сонвоном», он несколько раз испытывал похожее.

Всякий раз, когда дела начинали клониться не туда, председатель Ча менял решение, и «Сонвон» преодолевал опасный рубеж.

Но именно на этот раз следовать этому знаку было тяжелее всего.

— Но… вы ведь ясно сказали, что судьба свирепа? И после того, как он пришёл в дом, с ним случалось немало бед.

Оправдания председателя Ча звучали так, будто он доказывал, что судьба у Чжу Вона проклята. Монах ответил с сожалением:

— Потому что из десяти бед, назначенных этому дому, он принял на себя девять.

— …

— Сильная от рождения судьба сама подавляет почти любые чары. Однако вашего внука мало назвать просто сильным.

Монах ненадолго умолк и протяжно выдохнул.

— До чего же глубоки и цепки его корни: приняв на себя столько чар, он всё ещё держится за жизнь. Обычный человек давно бы не выдержал и надломился.

— …

— Только глубокие корни не значат, что дерево не засохнет. Чем дольше дерево держалось, тем безнадёжнее оно рушится, стоит ему однажды накрениться.

А… что же теперь делать?

Горло перехватило, и слова выходили с трудом.

Что же он натворил за всё это время?

Но и в смятении он не упустил предупреждения монаха. Совладав с дрожащим голосом, он спросил:

— Тогда… что мне теперь делать?

— Нужна связь, которая выжжет эту беду вместе с ним.

— Где и как её искать?

Председатель Ча вцепился в него, моля о помощи надтреснутым голосом. Но монах долго молчал.

— …

— Наставник. Прошу вас, скажите.

Монах долго не говорил ни слова. Глаза его под светом лампады глубоко потемнели.

— Это значит творить новую карму. И неизвестно, каким воздаянием она вернётся.

— Воздаянием — то есть беда станет ещё больше?

— Приходящую и уходящую беду нельзя взвесить на весах. В тот миг, когда двое связываются судьбой, их жизни становятся друг для друга и причиной, и следствием. Это значит, что вес тут немалый.

— Тогда и хорошо.

Во всех делах мира есть и приобретение, и потеря. Если приобретаешь больше, чем теряешь, дело выгодное.

Но всё было куда сложнее, чем думал председатель Ча. Обмен бедами — это не простое сложение и вычитание.

Связаться судьбой — глубже и тяжелее.

Монах закрыл глаза и медленно открыл их.

— И в этом, должно быть, тоже есть смысл.

После долгих колебаний он словно принял ответ, который уже был здесь.

— Только запомните, мирянин. Возникшая однажды связь меняет жизнь обоих.

После того дня управляющий Ан привёз от монаха номер телефона. В назначенный им благоприятный день двое должны провести ночь вместе.

Так и был назначен хапбан.

Председатель Ча по-прежнему точно не знал, каким будет воздаяние.

Для него важно было одно: сможет ли эта женщина принять на себя и всю беду Чжу Вона.

Председатель Ча решил молча подождать.

* * *

Открыв глаза, Ён Хва увидела прямо перед собой лицо и несколько раз моргнула.

Присутствие Чжу Вона в её комнате, да ещё и в её постели, было до крайности чужеродным. Она молча вгляделась в его лицо.

Он спал, и от этого ровные брови и резкий разрез глаз под ними проступали ещё отчётливее.

Если так на него смотреть, то немного…

Тут глаза Чжу Вона открылись. Увидев Ён Хву, он тут же улыбнулся.

— Красивый?

Ён Хва хотела было согласиться, но что-то поняла и потихоньку отодвинулась.

— Сегодня не трону, не волнуйтесь.

Но отодвинувшееся тело Ён Хвы обратно не вернулось.

— Вы это уже говорили, а потом сами сказали, что станете лжецом.

Он ведь обещал не трогать — и бесстыдно не сдержал слова.

— До конца ведь не дошло.

— Обещали вы точно не трогать.

Была не в себе, и слова сказать не могла, а это расслышала как следует.

Чжу Вон заговорил с недовольным видом. Хотя вышло лишь жалкое оправдание.

— И вчера до конца не дошло.

— Всё равно что дошло.

Мол, кожа кожи не касалась, так что столько-то можно, — и Чжу Вон упорно давил.

Ни одного поцелуя, она была одета — и не сосчитать, сколько раз она дошла до предела.

— И правда было то же самое?

— …

— Вряд ли.

Рука Чжу Вона обхватила её шею. Глядя, как Ён Хва вздрагивает, он криво усмехнулся.

От внезапно переменившейся атмосферы Ён Хва резко отвернулась, избегая его взгляда.

— Это другое.

Останься она так — её снова унесёт. Ён Хва откинула одеяло и выбралась из постели. Сзади разлился тихий смешок.

Чжу Вон подпёр рукой голову и лениво спросил:

— Что, побыли бы ещё.

— Мне надо открывать магазин.

— Как надёжно. Девушка, которая умеет зарабатывать.

Лицо Ён Хвы снова покраснело. Ясно же, что он шутит, — а почему сердце всё равно не унять, она не понимала.

Ён Хва без нужды суетливее забегала по дому, собираясь на работу.

Он по-прежнему сидел на диване в гостиной и спокойно за ней наблюдал.

— То, чего очень не хочется делать, можно и не делать. Не надо себя заставлять.

— Что?

— У вас сейчас на лице написано, что идти на работу совсем не хочется.

Такого не было ни разу. Ён Хва любила возиться с цветами. Только в магазине она могла дышать полной грудью.

Так она верила.

— У меня настолько плохое лицо?

— Очень.

Если вдуматься, идти и правда немного не хотелось.

Не потому, что работа не нравилась.

— Я делаю это потому, что люблю.

— Разве есть люди, которые работают потому, что любят работу?

— А вы разве нет?

Он сказал это наполовину чтобы её подразнить, но от ответного вопроса Чжу Вон запнулся.

— Кто знает.

Он отделался усмешкой. Ён Хва пристально посмотрела на него.

— И вы, Чжу Вон, не делайте того, чего не хотите.

Он, видимо, не ожидал: глаза его слегка расширились. Ён Хва спокойно добавила:

— Сегодня можно.

Впервые эта нелепица была ему приятна. И её странная уверенность не вызвала, как раньше, отвращения.

Была ли это какая-то её уверенность или простое утешение — теперь было неважно.

Чжу Вон ухмыльнулся и закинул руку на спинку дивана.

— Тогда я буду бездельничать и ждать? Как безработный парень?

— Я не это имела в виду.

— Вы же сказали, всё можно. А безработным нельзя?

Он будет ждать её дома, пока она не придёт. От одной этой мысли на душе становилось волнительно.

Не желая, чтобы её унесло ещё дальше, Ён Хва торопливо собрала сумку.

— Я пойду.

Она обувалась, и сзади раздался оживлённый голос:

— Заработай побольше.

Она мельком обернулась: Чжу Вон сидел на диване и махал ей рукой. Ён Хва так и не смогла попрощаться и закрыла за собой дверь.