Опять свалилась.
Это была первая мысль Ён Хвы, едва она открыла глаза.
Последнее, что она помнила, — холл отеля.
Ён Хва и раньше нередко теряла сознание, будто от полного истощения.
В школьном актовом зале, в автобусе или прямо на улице. А если её кто-нибудь находил, случалось, что она приходила в себя в приёмном покое.
— Где это я…
Но в этот раз всё было иначе. Ни торопливо снующих врачей, ни полных боли голосов больных.
Тихо, и палата просторная.
Ён Хва приподнялась, оглядела комнату и быстро пришла к выводу:
— Отдельная палата?
Прежде чем она нашла ответ на вопрос, почему она здесь, на неё навалился больничный запах. Зажимать нос было бесполезно.
Неприятное ощущение вывело её из равновесия, голова заныла.
У Ён Хвы и без того была давняя связь с больницами. Хотела она того или нет, но именно в больнице проводила многих.
Особенно с тех пор, как туда легла Хе Сон, больница стала для неё местом, от которого мутит.
Из-за жуткого запаха смерти, который приходилось выносить, пока она ухаживала за больной. Эта вонь была такой густой, что в конце концов её почувствовала и сама Хе Сон, и тогда она спокойно спросила:
«Немного осталось, да?»
«…»
Ни солгать, что всё будет хорошо, ни честно сказать, что она скоро умрёт, Ён Хва не могла.
«Простите. Это всё из-за меня…»
«А ты-то за что извиняешься?»
Всё это несчастье пришло оттого, что её приютили. Оттого, что пожалели её, когда она сбежала из родных мест, ставших адом, и ей некуда было пойти.
У Хе Сон был рак. Когда болезнь обнаружили, было уже поздно.
Был бы у меня настоящий синги — я бы всё увидела как надо.
Видения, которые обычно открываются людям с синги, называют хвагён 1.
1 Хвагён — буквально «зеркало превращений»: видения, доступные человеку с шаманским даром.
У кого-то это смутные образы, у кого-то — живые картины.
В детстве и у неё всё было очень отчётливо, как в кино.
Она не отличала это от реальности и порой принимала за настоящее.
«Это из-за тебя. Ын Ён Хва! Ты сказала лишнее — ты и убила!»
Но со временем всё становилось размытее, а теперь она почти ничего не видела.
У Ён Хвы осталось лишь чутьё острее, чем у других. Что-то вроде смутной догадки.
«Ён Хва, можно попросить тебя сегодня закрыть?»
«Сегодня?»
«Прости-прости. У меня правда страшно голова болит».
«Правда? Странно… Не голова. У тебя же живот должен болеть».
«А? С чего это у меня живот… А-а!»
Стоило Ён Хве договорить, как та девушка схватилась за живот и упала, и её увезли на скорой.
Кажется, говорили, что лопнул аппендикс. То-то внизу живота было чувство, будто там чёрный ком, который всё перекрыл.
Разумеется, после этого её снова стали считать чудовищем. На неё даже повесили обвинение, будто она прокляла коллегу, которая вечно сваливала на неё работу.
Ён Хва постепенно перестала говорить что бы то ни было. Она крепко сжала губы и закрыла глаза.
«Э-э, наставница…»
«М?»
«Нет, ничего».
Если бы я тогда всё-таки сказала, что-нибудь изменилось бы?
Ненужный ей хвагён довёл кого-то до смерти, а будущего того, кому это было по-настоящему нужно, она не увидела.
Так Ён Хве и пришлось проводить Хе Сон.
Если открыть рот — умирают, и закрыть — умирают, то что теперь делать?
«Хватит. Пожила достаточно».
«Не говорите так».
«Мне не о чем волноваться. И жалеть не о чем. Ты, Ён Хва, и за магазином присмотришь лучше меня».
Это была последняя просьба Хе Сон — и её Ён Хва не сумела исполнить.
Тяжело больная Хе Сон не сумела всё предусмотреть, а убитая горем Ён Хва была беспечна.
В эту щель и пролез Чо Ги Соп, который, как говорили, порвал с матерью.
«Откуда мне знать, настоящее это завещание или нет? Может, ты силой выбила подпись, когда старуха была не в себе от химии? Ей же и наркотические обезболивающие кололи».
Он подал иск о признании завещания недействительным. Подействовали и показания подкупленной им больничной медсестры.
Чо Ги Соп уже успел оформить наследство на себя, так что формально право было за ним.
«Ты знаешь, сколько дадут за это здание, если продать? Такая аренда — это ещё дёшево».
Она платила ему высокую аренду и до сих пор держала магазин. Готова была тянуть и несусветную плату.
Она держалась, даже когда его требования становились всё злее. Брошенная семьёй, сбежавшая из родных мест… Это было единственное место, которое приняло Ён Хву, никогда и нигде не чувствовавшую себя своей.
Для Ён Хвы магазин был родиной души и последним убежищем.
Поэтому она и подписала договор, который ей протянули.
«И твоя судьба — до двадцати пяти».
Двадцать пять. Всё равно этот год был последним.
Потому Ён Хва и решила, пусть и через силу, попробовать выполнить все условия этого нелепого договора.
Если и это не выйдет… у Ён Хвы всё равно не было «дальше». Она с самого начала не задумывалась о жизни после двадцати пяти.
Договор был последней борьбой и последним рывком против этой опостылевшей жизни.
Может, магазин — это просто отговорка.
Честно говоря, я и сама не знаю. Какой смысл в жизни, которую вот так вытягиваешь день за днём?
И чего я вообще жду от этого нелепого договора?
Мысли Ён Хвы всё глубже погружались в бездну.
Больница всегда утягивала её вглубь, всё глубже.
И тогда то, что затаилось и сидело на дне, будто только этого и ждало, тянуло к ней руки.
Уже слившаяся с темнотой Ён Хва не заметила, что к ней кто-то приближается.
Тук-тук.
Короткий стук разом оборвал её мысли. Дверь открылась, и в палату вошёл человек.
— Проснулись?
Разглядев посетителя, Ён Хва широко распахнула глаза.
Мужчина в тёмной рубашке и хорошо сидящем пиджаке стоял твёрдо, будто задавал пространству ось.
Стоило ему войти, как просторная палата показалась переполненной. Будто он вытеснил и всё то, что ещё минуту назад съедало Ён Хву.
— Как вы здесь…
— И правда, почему же я здесь?
Он небрежно подтащил ближайший стул и сел у кровати. Лицо, освещённое лампой, было отчётливым.
— Был сегодня на мероприятии в отеле «S».
Отель «S». Место, где Ён Хва сегодня работала.
— Раз так, значит, между нами всё-таки есть связь?
— …
— Вы так не думаете, госпожа Ын Ён Хва?
От впервые названного имени Ён Хва вздрогнула.
Иметь дело с этим мужчиной Ён Хве было очень неловко.
Он и родился человеком высокого положения, но главной бедой была та самая энергия.
Они с этим мужчиной плохо сочетались. Говорят иногда, что из человека «вытягивает энергию», — вот с ним было ровно так.
И дело было не в том, что Чжу Вон что-то делал. Даже когда он просто сидел, чувствовалось всё.
— Так старались убежать, а попались меньше чем за сутки — как же теперь?
Тон вроде бы звучал шутливо, а на самом деле голос был сухим — вот, например, это.
— Я не убегала, просто чтобы подготовить сегодняшнее мероприятие, надо было ехать на утренний цветочный рынок…
Или подозрение в прямом, направленном на неё взгляде.
Принимать чужие чувства вот так, целиком и без всякого фильтра, было довольно утомительно.
Голова Ён Хвы опускалась всё ниже.
— И поверить вам?
— Да…
На наглый ответ Чжу Вон коротко и ошалело усмехнулся.
С первой встречи и до конца той долгой ночи они ни разу толком не поговорили.
Что уж говорить, если он даже имени её не знал.
Ён Хва, на которую он взглянул заново, отбросив злость, оказалась спокойнее, чем он думал.
Она всегда была такой? Красновато-карие глаза, следившие за его настроением, больше не казались размытыми.
— Хотите что-то сказать?
— Это вы привезли меня в больницу?
— Не я, а скорая.
— А… и всё-таки спасибо, что позаботились.
— Так ведь и моя вина есть.
Она наклонила голову на слове «вина», и он добавил:
— Ебал-то я как сумасшедший.
От такой откровенности лицо Ён Хвы вспыхнуло.
В ту ночь, даже в полузабытьи, в память отчётливо врезался именно этот густой голос.
«Куда собрались?»
Он заговорил о том дне тем же голосом — и память будто ожила заново.
— Я… это…
Дрожащий голос совсем угас.
До сих пор он держался так невозмутимо, что казалось, ему совершенно всё равно, — но, похоже, это было не так.
Губы Чжу Вона слегка расслабились. Она смущалась и мялась, но не отрицала — и это было неплохо.
— Или всё-таки сбежали потому, что вам было паршиво?
В гладком голосе мелькнула улыбка, но Ён Хва, низко опустив голову, этого не заметила.
— Простите.
— Теперь-то?
— Я не знала, что нужно оставаться до утра.
От странного оттенка её слов лицо Чжу Вона перекосилось. Но лицо Ён Хвы оставалось серьёзным.
— Впредь я буду ждать до утра. Говорят, мужчинам по утрам тяжелее. Я об этом не подумала.
— …
Однажды на подработке она случайно услышала, как коллеги пошло перешучивались про утренний стояк и всё такое.
— Если есть что-то ещё, чего я должна придерживаться, скажите, пожалуйста.
Ответ, произнесённый с наивным лицом, был до того добросовестным, что Чжу Вон опешил.
— То есть просите точнее оговорить условия договора?
— Да.
Может, было бы лучше, если бы вы сбежали оттого, что со мной вам паршиво?
Чжу Вон снова сдержал усмешку с примесью самоиронии.
Он опять чуть не купился. На это ясное лицо.
