— Она правда не дает мне даже разозлиться.

Лиса она, что ли?

Надо будет потом раздеть ее и проверить, нет ли у нее хвоста. Сначала она вроде бы бежала в объятия, но увернулась, а теперь сама подошла и прижалась. Из-за Хи Са уголки губ Ём Рана поползли вверх.

Лекарь, выслушав его симптомы, сказал, что это любовная тоска (сансабён).

Услышав, что он болен тоской по кому-то, Ём Ран перестал доверять лекарю. Он наспех перевязал палец, взял мазь и ушел. Он никогда ни по кому не тосковал. А если речь о Хи Са, то он мог обнять ее в любой момент, когда захочет, так какая к черту любовная тоска?

Не может быть, чтобы он подхватил болезнь, которой страдают только идиоты.

Неудивительно, что с таким лекарем болезнь его отца от гнева (хвабён) до сих пор не прошла.

— Я упала с дерева, но я в порядке!

— Зачем ты полезла на дерево?

— Чтобы посмотреть, идешь ли ты к лекарю.

Он знал, как хорошо она умеет прятаться в густой листве. Так было и в день их первой встречи. Но теперь, похоже, придется ей это запретить.

— Больше не лазай туда. Ты что, ребенок?

Хи Са обнимала его за шею, поэтому он не мог толком разглядеть ее лицо. Ём Ран цокнул языком, с трудом отстранил ее от себя и осмотрел оцарапанную щеку. Кровь проступала каплями, но, видимо, она бездумно терла рану, поэтому вся щека была в крови.

— Я обычно не падаю. Это в первый раз.

— Тогда что тебя так напугало, что ты свалилась?

Он, который обычно принимал все как есть, вдруг задал вопрос, попавший в самую точку, да еще и таким низким голосом.

Хи Са, не моргая, смотрела на Ём Рана. Улыбка, от которой его губы готовы были порваться, исчезла без следа.

Она снова пытается солгать.

Может, она увидела служанку Принцессы, идущую к дому, а потом все же пришла на гору и встретилась с ней?

Даже если встретилась, узнать она ничего не могла. Ём Ран перебирал в голове разные варианты того, что могло случиться.

— Вдруг сорока прилетела, я испугалась.

На лице Хи Са было написано отчаянное: «Ты обязан в это поверить», и Ём Ран в итоге отступил. Если допытываться, он только разозлится, а сейчас, когда каждая минута на счету, ему не хотелось тратить время на гнев. Подхватив Хи Са под ягодицы, как ребенка, он начал подниматься в гору.

Она уткнулась лицом в шею Ём Рана. Ароматные, полные энергии ян волосы щекотали нос.

Можно мне тоже прийти на твою свадьбу?

Она хотела прошептать это ему на ухо, но сдержалась. Ей хотелось увидеть мужчину в свадебном наряде и женщину, стоящую рядом с ним. Она попыталась представить повзрослевшего Ём Рана, ответственного главу семьи, но сдалась. Странно, но образ солидного Ём Рана никак не складывался в голове.

Сейчас он немного сердит из-за того, что она поранилась, так что лучше спросить потом, когда у него будет хорошее настроение.

Может, спросить невзначай в день фестиваля?

— Если хочешь есть — ешь.

Поскольку Хи Са продолжала шумно выдыхать ему в шею, Ём Ран со вздохом сказал это. Из-за мужчины, который вечно беспокоится о том, поела ли она, Хи Са рассмеялась.

— Ём Ран.

— Да, Асси.

То ли просто так позвала, но Хи Са снова рассмеялась так, что его шее стало щекотно. Что такого в слове «Асси», что ей так нравится? Ее мысли были как на ладони. Она смеялась так беззащитно, зная, что у него плохое настроение. Перед этой наглостью и очарованием, не оставляющими места для гнева, последний засов на сердце Ём Рана рухнул.

— Ран-а.

— Да, Асси.

Отвечать было нетрудно. Когда Хи Са смеялась как ребенок, Ём Ран по-своему послушно отзывался. Она больше ничего не спрашивала и ничего не говорила. Просто, обнимая его, как ребенок мать, звала по имени. Он впервые подыгрывал такой пустой забаве, но настроение было на удивление неплохим.

— Я видела, ты надел мешочек, который я дала. Он некрасивый, зачем надел?

Дыхание Хи Са, говорившей тихо и спокойно, щекотало шею. Мурашки побежали от мочки уха до пульсирующей жилки на шее. Пока он шел, держа Хи Са на руках, наполовину вставший член бился о бедро, доставляя неудобство.

— Потому что это единственная вещь, которую ты мне дала, кроме еды.

Хи Са давала ему дикий женьшень, который он сжевал, и каштаны, которые тоже съел. Еда исчезает, а мешочек можно носить с собой всегда. Каждый раз, глядя на кривые стежки, Ём Ран невольно ухмылялся.

— Хочешь, дам золота и драгоценностей? Я думала, тебе не нужно, ты же богатый.

— …Потому что это единственная вещь, которую ты сделала сама.

На слова Хи Са о золоте и драгоценностях Ём Ран тут же стал серьезным и поправил ее.

— Ага, значит, надо будет сделать еще несколько мешочков.

— Не коли пальцы, этого достаточно, так что сиди смирно.

На его слова, полные беспокойства о ее пальцах, Хи Са снова тихо рассмеялась ему в шею.

— Угу. Продолжай говорить со мной так ласково.

Чтобы все могли полюбить тебя. Чтобы все в конце концов поняли, что Хон Ём Ран — хороший человек. Разве он не добрый мужчина, который делится энергией ян, даже считая ее йогви?

Ём Ран казался таким трогательным, что Хи Са рукой, обнимающей его за шею, нежно погладила его по затылку.

— Ради того, чтобы просто увидеть тебя, я сейчас творю форменное безумие.

Но даже если это безумие, он должен был увидеть Хи Са. Честь семьи, достоинство, репутация, которой уже некуда падать — все это было неважно. Раз Хи Са не заботится ни о чем из этого, то и Ём Рану нет нужды беспокоиться.

— Да. Открывать гору — это было слишком, Ём Ран.

— Думаешь, это единственное безумство, которое я совершил?

Ём Ран усмехнулся. Испугавшись услышать, что он натворил вещей почище открытия горы, Хи Са замяла тему смехом.

***

Опираясь на евнуха, Наследный Принц Ли Вон направился к лечебному источнику.

Лекарь сказал, что лучше всего смыть гной со спины в лечебной воде, поэтому пришлось идти, хотя и через силу.

В воде кожа размокает, и гной с сукровицей отделяются легче вместе с гнилой плотью. Процесс был мучительным, но если этого не делать, живая плоть продолжит гнить. После погружения в источник болезнь определенно замедлялась. Ли Вон снова возложил надежды на слова лекаря.

Евнухи поддерживали его с обеих сторон, помогая войти в воду. Как только он погрузился, даже в горячей воде его прошиб холодный пот.

Стиснув зубы и с трудом сдерживая стон, он резко приказал:

— Все отойдите на тридцать шагов.

Он не хотел, чтобы кто-то слышал его полные боли стоны. Боль, поднимающаяся от спины, заставила Ли Вона схватиться за ближайший камень. Костяшки его пальцев побелели от напряжения.

— Я-то думал, что за нечисть проникла на мою гору.

Из-за жара и пара, поднимающегося от кипящего источника, вокруг было туманно.

Голос прозвучал не в ушах, а прямо в голове, и Ли Вон подумал, что на мгновение потерял рассудок от боли.

— Оказывается, это род, которому не суждено было родиться.

По ту сторону источника, где сидел Принц, проступил силуэт.

Юноша во всем белом, с белыми волосами, белой кожей и даже белыми ресницами, стоял выше, глядя на Ли Вона сверху вниз.

Это не человек.

— …Кто вы?

— Я? Как думаешь, кто я?

Губы юноши, задавшего вопрос, ни разу не шевельнулись. Это было не зловредное существо, а нечто возвышенное и священное. Ли Вон понял, что перед ним существо, которое нелегко встретить. И инстинктивно знал, о чем должен его молить.

— О божество, спаси меня. Мне слишком больно. Пожалуйста, прекрати эти страдания.

— Божество?

Казалось, обращение «божество» пришлось ему по вкусу — юноша коротко усмехнулся.

Он сел на камень, согнув одну ногу, оперся локтем о колено и подпер подбородок ладонью.

— Мне больно. Нести всю эту боль и продолжать жить невыносимо тяжко. Я хочу прожить хоть мгновение без боли. Если ты божество, помоги мне.

— А ты знаешь, почему тебе больно?

— Я слышал, что это божественная кара, небесное наказание.

Сказал Ли Вон, с мольбой глядя на него снизу вверх. На невинном лице юноши не было ни капли жалости или сочувствия.

— Это потому, что жив род, который не должен был жить.

— О чем вы…

— Ты болен, потому что тот, кому судьбой было начертано стать королем, все еще жив.

Ли Вон сразу понял, о чем речь. Он вспомнил того, чье тело не смогли найти ни его дед, ни предок генерала Хона. Говорили, что он либо умер, либо ушел куда-то за море, но неужели он все еще жив?