— Ты правда откроешь мне путь с горы?

Хон Ём Ран расстелил на тюфяке более-менее чистую одежду, уложил на неё Хи Са и укрыл её последним новым турумаги. Сам он накинул на голый торс лишь тот фиолетовый халат, что был на ней. Он спросил это, глядя на неё, лежащую на боку и молча наблюдающую за ним.

— Угу.

Хи Са кивнула, не вставая.

Его дыхание было теплым, и она несколько раз вдохнула его ртом. А затем кончиками пальцев приподняла край новой одежды, которой он её укрыл.

— Надень это и спускайся.

Почему ей было так неприятно?

В мире людей она слышала всякое, и ей было всё равно, но почему шёпоты о Хон Ём Ране так задевали её? Странно, но она знала, что он вернулся домой не с почестями победителя (кымихванян), а к годовщине смерти матери, хотя никто ей этого не говорил.

Он не был неблагодарным сыном, забывшим о матери.

Ах, он больше никогда не вернется в деревню Сан Гун.

Она поняла, что это его последний визит перед тем, как уехать далеко. Поэтому ей хотелось, чтобы в эти короткие дни он не слышал дурных слов, спокойно помянул мать и уехал.

— Иди в новой одежде.

Сказала Хи Са хриплым голосом.

Не завязывая тесемки халата, он подошел и опустился перед ней на одно колено. Его большая ладонь накрыла её голову.

— Ты же любишь новую одежду.

Бросил он небрежно, продолжая перебирать её волосы.

Взять её с собой? Сколько бы он ни думал, было ясно, что придет в голову мужикам при виде Хи Са. К тому же, сам факт того, что её привел он, вызовет пересуды. Ей лучше остаться на этой горе.

Хи Са больше не уговаривала его переодеться.

Она открыла рот, чтобы сказать ему хотя бы запахнуться, но рука Хон Ём Рана соскользнула с её головы на губы.

— Что ещё ты любишь? Принесу, когда буду внизу.

Его слуга, довольно расторопный малый, быстро сошьёт любую одежду. Туфли с цветочным узором, заколки, одежду по размеру… Пальцы у неё пустые, может, кольцо принести? Поглаживая её губы, он коснулся её пальцев, сжимающих край одежды.

— Я люблю всё.

— Я так и думал.

Он и не ждал другого ответа. Она улыбалась ясно, но сегодня была какой-то вялой.

Раньше её улыбка была ярче, видимо, он слишком измучил её. Энергия в теле и физическая выносливость — разные вещи. Хи Са лежала так, словно истратила все силы или, наоборот, была слишком сыта, чтобы двигаться.

— Вернусь через три дня. Я настриг волос, так что ешь, если проголодаешься.

Ворчание, от которого вяли уши, не прекращалось.

С чего бы ему быть таким заботливым?

Хи Са подумала, что было бы хорошо, если бы люди узнали эту сторону Хон Ём Рана. С трудом оторвав от себя его руку, которая бесцельно перебирала её пальцы, она сказала:

— Иди быстрее. Слишком шумно. Я люблю тишину.

— Госпожа, холоп (чонном) удаляется, так что отдыхайте спокойно. А?

На её слова о том, что он шумный, он легонько ущипнул её за нос. Кончик носа покраснел. Хи Са медленно моргнула.

Хоть бы новую одежду надел.

Не нищий ведь, опять услышит о себе гадости. Не запахнув халат на груди, Хон Ём Ран вышел, ухмыляясь (сэль-сэль). У входа в пещеру он оглянулся. Солнце светило ему в спину, поэтому его лица не было видно, и Хи Са приподнялась.

— Зачем вставать, провожая холопа?

Она невольно рассмеялась над его шуткой. Он тоже звонко рассмеялся.

Шумно, громко.

В лесу всегда было тихо, но из-за Хон Ём Рана Хи Са забыла о тишине.

Где это видано, чтобы холоп так обращался с госпожой? Уткнувшись лицом в новую одежду, которой он её укрыл, Хи Са долго смеялась.

Гора открылась, и мужчина удалялся.

Снова наступила привычная тишина. Говорят, не замечаешь, когда кто-то приходит, но сразу чувствуешь, когда он уходит. Хи Са заметила его меч, который он всегда носил с собой, прислоненным к столику, и криво улыбнулась.

Когда мне его отдать?

Если оставить его на могиле матери, он сам заберет.

Она снова свернулась калачиком на месте, где остался его запах. Потерлась лицом о новую одежду. Когда она откроет глаза снова, она, как и вчера, и позавчера, будет надеяться, что день пройдет быстро, и закроет их опять.

***

Среди людей, прочесывавших лес до сумерек, был и генерал Хон Тэ Ён. Почти три дня они искали, перевернув каждый камень, зарезали всех свиней в деревне и таскали их на гору, но мясо пропало зря — Хон Ём Ран так и не появился. Когда генерал спрашивал слугу, точно ли он был здесь, тот лишь кивал с отсутствующим видом, словно околдованный.

— Неужели сбежал?

— Ваше Превосходительство, эта гора всегда такая. Бывает странной. Мы уже третий раз проходим одно и то же место.

— И в такую проклятую гору вы отправили моего сына?!

— Айгу, люди здесь не умирают. Не умирают. Мы называем это «гора не дает пути». В таких случаях искать бесполезно. Видимо, Сан Гун не позволяет… Может, он разгневался, что мы хотим забрать молодого господина, ведь он… ж-жертва…

Слуга, не смея назвать сына благородного дома жертвой, распластался на земле. Солнце почти село, и одно неверное движение грозило тем, что они заблудятся в темноте. Генерал Хон тоже чувствовал, что с горой что-то не так, как и говорил слуга.

Он просто не говорил этого вслух, боясь накликать беду.

Его отец тоже всю жизнь блуждал в этих горах. Поэтому генерал Хон всю жизнь делал вид, что не знает этой горы.

Но сейчас, подгоняемый тревогой, он сам поднялся сюда. Считая это всего лишь куском земли, он пришел искать сына, возмущенный его поведением.

У-с-с-с…

Подул леденящий ветер, и факелы, которые только начали зажигать, погасли.

— Завтра, снова…

Принцесса велела прислать Хон Ём Рана в течение трёх дней. Иначе она приедет сама. Это письмо напоминало ультиматум врага на поле боя, и у генерала разболелась голова.

Говорили, родись она мужчиной, стала бы генералом, и в её письме странным образом чувствовался дух его младшего сына.

— Меня ищете?

В этот момент над головой генерала раздался прохладный голос.

Не только генерал, но и слуги, и жители деревни подняли головы. На скале, высотой в два человеческих роста, сидел Хон Ём Ран, поджав колени, и смотрел вниз. Равнодушно пересчитав людей, он встретился взглядом с отцом.

Солнце еще не село окончательно, так что его вид был хорошо различим.

Для того, кто провел в лесу полмесяца, лицо у него лоснилось. Оно сияло и лоснилось здоровьем. Уголки губ были приподняты в улыбке, в которой на удивление не было насмешки, и от этого генералу стало жутко. Он никогда не видел, чтобы сын так улыбался.

Говорили, он ел только свинину, но выглядел он слишком хорошо.

— Т-ты! Почему ты там?!

— Вы сами отправили меня сюда, упаковав, словно невесту замуж, а теперь спрашиваете, почему я здесь? Что мне ответить?

Поковыряв мизинцем в ухе, Хон Ём Ран встал. На голой скале не было деревьев, чтобы закрыть его от ветра, и полы его турумаги развевались. Грудь была распахнута настежь. Пояс был повязан так низко, что штаны едва держались, грозя открыть всё самое сокровенное, но главное — генерал отчетливо видел, как короткие волосы развеваются на ветру.

Сын дворянина, который мог держать нож в зубах, но никогда не позволял себе неряшливости в одежде.

И этот сын вдруг предстал перед ним в виде бродяги (нанъин), да еще и смеется.

— Что с твоей головой?! Негодяй! Как ты посмел тронуть тело, данное родителями?! А ну спускайся немедленно! Я тебе покажу!

Гнев опередил радость от того, что сын нашелся.

Хон Ём Ран небрежно откинул короткие волосы назад.

— А что с волосами?