Больше всех растерялся Ким Чханнёль.

Внезапный свет прожектора, направленный прямо на него, явно был не тем, к чему он привык. Он молчал, будто не знал, куда деть руки. Потом, похоже, понял, что тишина выходит невежливой, и поспешил заговорить.

— Простите, что редко навещал вас, заместитель мастера гильдии.

«Нет, Чханнёль, я тебя не подкалываю. Ну что ты делаешь».

Он только усилил моё смятение.

От своего образа он, конечно, так и не отказался: сидел в маске даже здесь. Я не понимал, зачем тащить это на дружескую встречу, но если человеку так спокойнее, что я сделаю? С ним вообще было непросто: лицо читается только по глазам, слова он подбирает так, что воздух иногда леденеет. И всё-таки сомневаться в его преданности гильдии не приходилось.

Он не мелькал на виду, зато за кулисами закрывал столько грязной работы, что похвалить его сейчас было даже естественно. Моё поведение не должно было выглядеть странно. В конце концов, Чханнёлю я и правда уделял мало внимания.

— Неловко говорить это так поздно, но вы отлично поработали. Всё это время.

— Я делал то, что должен был.

— Возможно. Но за такой труд вы не получили должного отношения. Были возможности позаботиться о вас отдельно, и я их упустил.

— Мне достаточно ваших слов.

— Рассчитываю на вас и дальше. И в том, что скоро случится, тоже. Лично я возлагаю на вас большие надежды.

— Я сделаю всё, чтобы их оправдать.

Он медленно поклонился. Слова принял правильно, но его глаза вдруг стали тревожными.

«Что ещё?»

И тревожился не только он. Хаян, которая только что бодро махала, остальные гильдийцы — все смотрели так, будто у меня на лице было написано что-то неприличное. Я испугался, не текут ли опять слёзы, но нет. Зато быстро понял другое.

«А, сука. Точно».

Слёзы я остановил, но следы остались. Наверняка глаза красные, дыхание сбитое, лицо как у человека, который вот-вот снова сорвётся. Эти люди были слишком сильны, чтобы не заметить такую мелочь.

Я изо всех сил не смотрел на Кима Хёнсона, чтобы не думать о его затылке. Теперь смотреть на него не хотелось уже по другой причине.

— Кажется, меня немного захлестнуло.

— Что вы...

— Мы стоим перед большой бедой, но, наверное, дело не только в этом. Просто давно мы не собирались вот так. Вспомнилось, как всё начиналось. Как мы встретились, сколько всего пережили, как собрались вместе, как стали близкими людьми... Странное чувство.

— ...

— Не знаю, как его назвать. Мне просто хорошо от того, что я вижу ваши лица.

Я улыбнулся — для прикрытия, мягко, аккуратно. В глазах тут же набрались положенные крокодиловы слёзы, и лица вокруг стали ещё сложнее.

— Я присоединился позже, — подал голос Ан Гимо, — но, кажется, понимаю, о чём вы. Последние дни у меня самого было неспокойно на душе. А сейчас мы собрались, и стало легче.

«Вот за это я тебя люблю, Гимо. Всегда вовремя ловишь мяч».

— Я тоже. Похоже, — коротко сказала Ким Йери.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, — добавила Ю Аён. — Мы ведь правда многое прошли. Если считать по времени, мы не так уж долго вместе, но... ощущение такое, будто мы семья.

Хван Джонён подхватила, сидя рядом с Докку:

— Не надо стесняться этого слова. По сути, мы и есть семья. Разве нет?

— Да. Так и есть.

Слёзы не текли, но настроение уже качнулось. Для дешёвой постановки вышло даже неплохо. У мягкосердечной Элены глаза были полны влаги.

Никто не сидел с лицом: «Почему заместитель мастера гильдии вошёл и начал нести пафосную чушь?» Разве что Ким Хёнсон и Чо Хеджин могли понимать, зачем я это сказал.

Ли Гиён однажды забудет всех этих людей. Поэтому смотрит на них сейчас. Поэтому ему грустно. Они вполне могли додумать именно так.

«Ого. Даже мне самому стало грустно».

Я уже решил принять это. Мы всё равно останемся вместе, но в моей нынешней памяти они когда-нибудь исчезнут. Люди, с которыми я ел, смеялся, ругался и жил почти как с семьёй, уйдут из меня. От этой мысли одна слеза всё-таки сорвалась.

«Держись, Гиён. Ты справишься. Финал трагической героини тебе по плечу».

— Гиён-щи...

«Тяжело, конечно, но ты и не такое переживал. Нельзя показывать гильдийцам убитое лицо. Трагическая героиня должна быть стойкой. Не плакать. Ни одной лишней слезы».

Я едва не увлёкся собственной сценой и не выжал из неё настоящую драму, но тут в голове кольнуло.

«Нет. Сука. Так недолго и правда стать трагической героиней».

Неприятное предчувствие зашевелилось внутри. Я уже успел допустить, что говно в маске из первого захода проникло в меня. На сегодня хватит. Лучше радоваться, что спектакль сработал и пока ничего не рухнуло.

«Не надо перегибать».

На мне и так висел слишком пристальный взгляд.

И он тут же заговорил.

— Вам не нужно так переживать, Гиён-щи.

— ...

Один голос — и мне уже хотелось врезать ему по затылку. Но вечно прятаться от Кима Хёнсона было нельзя. Лучше понять, что именно со мной происходит, чем потом отправить его на верную смерть из-за собственного сбоя.

Если внутри правда осталась ненависть к нему, надо решать это быстро.

Я вздохнул и повернулся. Ким Хёнсон смотрел на меня с такой печальной тревогой, что у нормального человека сжалось бы сердце.

«Ах ты ж...»

— ...

— ...

Красивый, зараза.

— ...

«Сука, пронесло. Значит, до этого не дошло. Это уже починили? Вроде да. До этой точки починили».

Похоже, та часть меня тоже понимала: враждовать с Кимом Хёнсоном — значит всё испортить. Или...

«Или она ещё не поднялась на поверхность?»

Как бы там ни было, ненависти я не чувствовал. И это успокаивало. Хёнсон же по-прежнему смотрел так, будто ждал худшего.

«Правда, по затылку дать всё равно хочется».

Но это можно списать на привычку. Условный рефлекс, как у собаки Павлова. Если десять с лишним лет постоянно бить Кима Хёнсона по затылку, ладонь будет чесаться сама собой. Тут всё понятно.

Странно было другое: я сохранял равновесие лучше, чем ожидал. Я не хотел повторения истерики с Докку, но какая-то сильная реакция должна была быть. Если выбрать двух людей, сильнее всего повлиявших на говно в маске, это Докку и Хёнсон.

«Даже если всё приглушили... настолько спокойно?»

Вместо ненависти чувствовались лёгкая вина, симпатия и ещё что-то. Не совсем простое. Одним словом не объяснить, но ближе всего...

«Сходство».

Да. Родство положения. Одинаковая тень.

— Теперь... вам лучше?

— Что?

— Вы с самого начала выглядели тревожно. Я подумал, что вас что-то беспокоит. Или, может, я сделал что-то не так.

— Что вы могли сделать не так, Хёнсон-щи? Это мне стоит извиниться. Мы собирались хорошо провести время, а я, кажется, испортил настроение.

— Нет. Вам не за что извиняться. Я понимаю. Правда понимаю, о чём вы думаете и какие чувства держите внутри. Скорее, это мне жаль. У вас и без того тяжёлые мысли, а я ещё устроил эту встречу.

«Что-то не так».

— Даже если бы вы её не устроили, устроил бы я. Идея была Докку, так что вам точно не за что извиняться.

— Спасибо, что говорите так. Я... я... А, прошу, садитесь. Сначала поешьте.

«Он решил оставить всё как есть? Но если это возможно, почему я не удержался при виде Докку?»

Хорошо, что ничего не произошло, но...

«Слишком мутно».

— Оппа, сюда...

— Заместитель мастера гильдии, садитесь здесь.

— ...

— ...

«Слишком мутно. Просто до тошноты».

Мысли завертелись так быстро, что стало страшно: недолго и правда свихнуться.

«Меня же не развели?»

Ли Гиён, этот сукин сын, не развёл меня?

— Я на минуту, в уборную...

— ...

Ли Гиён, этот бешеный мошенник, не сунул мне под нос наживку?

Может, вся эта история с Докку и памятью первого захода — просто блеф? Сплошная гнилая ложь? Такая же, как та, которой я кормил говно в маске?

Может, он не хотел, чтобы я узнал, какую именно память стёр и о чём было пари, поэтому устроил спектакль с размахом. Подкинул приманку: мол, память первого захода осталась внутри. А дальше рассчитывал, что я сам начну осторожничать, шарахаться от каждого шага и копать не туда.

Я бы так сделал. Без вопросов.

Не знаю, насколько глубоко он заложил самовнушение, но если после письма Чо Хеджин можно было поставить крючок «увидишь Пака Докку — заплачешь», то ловушка выходила почти идеальной. Письмо — триггер. Сходится.

— Сраный кусок мусора...

Возможно, мне только что скормили огромный кусок дерьма. Точно так же, как говно в маске Цзинь Чэн однажды проглотил мой.

— Думай фактами. Только фактами. Без лишних версий. Что я упустил?

В зеркале отразилось лицо человека, которому только что со всей силы дали по затылку.

Думай.

Что было за эти тридцать дней? С кем я встречался? Что делал? Что мог не заметить?

Сверхпамяти Хван Джонён у меня не было, и именно поэтому оставались щели. Ли Гиён, этот мусор, тоже не обладал идеальной памятью. Он нервничал, потому что понимал: чисто всё не выжжет. Поэтому и подложил ловушку, превращающую человека в параноидального идиота. Я всегда так работал.

Значит, и сейчас не могло быть иначе.

Так что я делал?

Готовил финал.

Что именно?

Да нечего строить из себя следователя перед самим собой. Я обходил своих. Помог Чха Хире преодолеть стену. Следил за конфликтом Чон Хаян и Хан Соры. С Джихе-нуной проверял последние ходы. Ел с Паком Докку, Ан Гимо и Ким Йери. Заглянул почти ко всем.

На континентальном совещании говорил с Оскаром, потом ещё держал связь. С Диаругией, Диарурией и Эленой занимался новыми союзниками. Проверял, всё ли готово, в каком состоянии мои люди, где слабые места. Эти тридцать дней были последней проверкой.

Да. Так ведь?

Я схватился за голову и уставился в зеркало, но ничего не всплывало. Я уже почти утонул в бессмысленном внутреннем допросе, когда один голос вдруг вонзился в память.

Это было после события с Дум-Хёнсоном. Ли Джихе тогда сказала мне что-то вроде:

«В Линделе почти не осталось гильдий. Кстати, Касугано Юно говорила, что ей надо обязательно с тобой поговорить. После совещания сразу свяжись с ней...»

Да. Перед тем самым совещанием, где случилось «хрусть», Джихе перечисляла расписание и бросила это между делом.

— Блядь...

Копай дальше. Я встречался с ней?

После падения света я видел Касугано Юно?

— Ли Гиён, ты больной ублюдок.

Ответ сам поднялся из темноты.

«Да. Так и есть».

До смешного мерзко.

Память о встрече с Касугано Юно была вырезана целиком.

«Да. Верно. Вот оно. Похоже, это оно. Должно быть оно».

В зеркале моё лицо расплылось в неприятной улыбке.