Контент удален!

Когда мы плыли сюда, время тянулось так медленно, но почему на обратном пути оно летит так быстро?

Наше плавание подходило к концу. Еще один день — и мы прибудем в Империю. С одной стороны, я тосковала по дому, где меня ждали дети, но с другой — в душе было странное чувство сожаления.

Сон совсем не шел. Оставив гореть лампу подле спящей в каюте Рэйчел, я села и принялась изучать тот самый «Обвинительный трактат».

Говорят, нет врага страшнее, чем бывший друг. Эта книга, ставшая невероятно популярной в Сафави, была написана людьми, в прошлом служившими Церкви, а потому была полна крайне резкой критики в адрес духовенства.

Согласен ты с ней или нет, она захватывала внимание с первых строк. Чего стоило одно только утверждение: «Ни один священнослужитель не имеет иной власти над верующими, кроме как толкование Священного Писания, и не волен отпускать грехи».

Каждое слово казалось правильным, и в то же время я понимала — этого содержания более чем достаточно, чтобы тебя заклеймили еретиком. И именно это меня в ней притягивало.

Сколько я так просидела? В дверь уютной каюты постучали. Зажав книгу в руке, я встала и открыла дверь.

— Нора?..

— Мне никак не уснуть. Похоже, у вас та же беда...

Юноша, набросивший свободный роб, стоял, прислонившись к дверному косяку. Он томно щурил синие глаза и мягко улыбался. Этот образ был так далек от его привычной мрачной и колкой ауры, что я на миг застыла, залюбовавшись им, но тут же взяла себя в руки.

— Да вот... читала это. Оказалось довольно любопытно. Ты видел?

— Мельком взглянул. Да, занятная вещица. Хотя не сказал бы, что это самое интересное на этом корабле.

— И что же тогда «самое интересное»?

Нора издал низкий смешок, взял меня за руку и повел за собой. Тихо прикрыв дверь каюты, мы, держась за руки, вышли на палубу, залитую светом луны.

Ночь в море была куда более призрачной и прекрасной, чем на суше. Черные волны под килем были спокойны, а над нами раскинулось густо-синее небо — казалось, протяни руку и коснешься его. По этому небу, оставляя длинные хвосты, то и дело проносились метеоры, словно решили устроить настоящий ливень.

Это было незабываемое, почти сказочное зрелище. Даже храп матросов, спящих в гамаках, казался частью этой морской симфонии.

— Вышел подышать, засмотрелся на всё это... и подумал, что преступно созерцать такую красоту в одиночку.

— И правда, пейзаж слишком хорош для одного.

Мы стояли рядом, опершись на перила и всё еще не выпуская ладоней друг друга. Я чувствовала себя в абсолютной безопасности. Мне было на удивление спокойно.

Я даже сама себе поразилась. Стоит кораблю коснуться берегов Империи, как на меня обрушится лавина сложнейших проблем, а на душе — тишь да гладь. Наверное, это всё морской бриз.

— О чем вы думаете?

— ...Да так. О том, что начнется, когда мы вернемся.

— Вам страшно?

Страшно ли мне? Я отвела взгляд от неба. Нора, поставив локоть на перила и подперев рукой подбородок, внимательно наблюдал за мной.

— ...Сказать «нет» было бы ложью. Я ведь собираюсь взорвать даже не одну бомбу, а сразу две.

— Могу я спросить кое-что?

— О чем?

— Насчет той истории, когда я едва не отбросил коньки из-за яда, испортив себе весь имидж. Какова истинная причина, по которой вы указали на кого-то из Церкви? Кроме «Кантареллы», о которой и так любой догадается. Почему вы так в этом уверены?

Застигнутая врасплох этим вопросом, я замялась. Стоит ли говорить Норе? Я ведь даже детям не рассказывала подробностей о кардинале Ришелье. Не то чтобы я скрывала это намеренно — просто не знала, как подобрать слова.

В самом деле, как объяснить кому-то, что безмолвный колокол, один из самых авторитетных священнослужителей Церкви, питает ко мне «определенные» чувства?

Тем более, когда этот «кто-то» — Нора. С одной стороны, мне казалось, что я не вправе говорить об этом, но с другой — возникло иррациональное желание выложить ему всё. Мне было любопытно увидеть его реакцию. Возможно, это просто скверное любопытство, но...

После недолгих колебаний я всё же начала:

— Видишь ли... После того церковного суда ко мне домой кое-кто приходил. Кардинал Ришелье. Ты ведь знаешь его?

— Безмолвный колокол? И что же он вам наговорил?

— ...Вообще-то я давно замечала, что он как-то странно на меня смотрит. Он никогда ничего не говорил, да и виделись мы только в Совете, так что я старалась не придавать этому значения, но...

И я рассказала. Рассказала о своих подозрениях насчет кардинала, которые возникли еще три года назад во время суда над Джереми. Рассказала о том, что именно Ришелье говорил мне во время нашей последней встречи и как он себя вел. Когда я закончила, на душе стало легче.

— ...Поэтому я и подумала на него. Ты ведь всегда рядом со мной... Ты — мой почетный рыцарь. С его точки зрения, это был умный ход: одновременно подставить непокорный дом Сафави и убрать тебя — того, кто мозолит ему глаза своим присутствием...

— ...

— Конечно, со стороны может показаться, что я глубоко заблуждаюсь. Может, это и правда лишь плод моего воображения, но...

Запинаясь, я взглянула в глаза Норы. Он замер, не шевелясь. Его взгляд был подобен бурному морю, глубину которого невозможно измерить — в этих синих глазах плескались мысли, которые я никак не могла прочесть.

О чем он сейчас думает?..

Меня охватило внезапное беспокойство. Беспричинная паника забурлила в груди, медленно отравляя сердце.

Ах, этот взгляд... Кажется, я уже видела его где-то раньше.

— Конечно, я никогда не давала ему ни малейшего повода.

— ...

— Нора... Скажи хоть что-нибудь.

Услышал ли он мольбу в моем голосе? Нора, долго стоявший неподвижно, словно мраморное изваяние, наконец заговорил. Точнее, выкрикнул:

— ...Ну и подонок же он, клейма ставить негде!

Грохот! Бам! 

— Ч-что?! Что происходит?! Я ничего не сделал! Клянусь, я просто мирно спал!

Мы в растерянности уставились на бедного матроса, вывалившегося из гамака, и поспешили извиниться за поднятый шум. Пока несчастный, ставший жертвой обстоятельств, ворча забирался обратно в гамак и возобновлял свой храп, Нора раздраженно цокнул языком.

— Проклятье, я-то думал, что помешанный на своих фантазиях у нас только один пернатый...

— Пернатый?

— Наследный принц. Неужели эти придурки не знают поговорки: «Не смотри на дерево, на которое не сможешь залезть»?

— Откуда ты...

Я хотела спросить, откуда он знает про чувства принца, но вовремя осеклась — вопрос был глупым. Но пернатый... надо же!

Нора еще какое-то время взрывался такими замысловатыми ругательствами, что их даже слушать было неловко, но затем повернулся ко мне, явно стараясь взять себя в руки.

— Теперь стало окончательно ясно, кто именно стоял за этим «священным» судом. Пусть у нас только косвенные улики. Но, честно говоря, я немного разочарован.

— Разочарован?..

Я широко раскрыла глаза, а он энергично закивал, скрипнув зубами.

— Ну, я-то втайне надеялся, что за покушением на меня стоят какие-нибудь зловещие, полные тайн силы теневого мира. А это оказались всего лишь проделки какого-то извращенного кардинала-фантазера... Скука какая. Даже в мемуарах написать будет нечего.

Ага, значит, ты разочарован отсутствием «масштаба»? Несмотря на то, что ситуация была совсем не смешной, я не выдержала и расхохоталась.

Увидев мой смех, Нора тоже улыбнулся, взял мою руку и прижался губами к тыльной стороне ладони.

— Что ж, в итоге мне стоит даже поблагодарить этого ублюдка.

— Что? За что?

— За то, что благодаря ему я оказался на краю гибели. И за то, что именно этот край помог нам с вами наконец открыться друг другу. Узнай он, к чему привели его старания — наверняка бы захлебнулся пеной от ярости.

— Хм, ну, в твоих словах, как всегда, есть железная логика. Не поспоришь.

В соленом воздухе ночного моря его синие глаза сияли безграничной нежностью.

Он склонился и прижался своим лбом к моему. Теплое дыхание коснулось кожи... И в этот миг по какой-то причине на глаза навернулись слезы.

— Нора... Ты ведь на моей стороне? Что бы ни случилось в будущем, ты всегда будешь за меня?

Это был глупый, почти детский вопрос. Но Нора не рассмеялся. Он не стал сразу бросаться дежурными обещаниями. Он просто крепко и тепло сжал мою руку в своей.

Его ладонь была грубой, в мозолях, но сейчас она казалась мне нежнее всего на свете.

* * *

Когда после долгого путешествия мы наконец добрались до столицы, была уже глубокая ночь. Являться во дворец с докладом в такой час было бессмысленно, поэтому мы сразу направились домой. И...

— Тютелька в тютельку — ровно неделя! Вернулись за неделю до моего совершеннолетия! Где мои подарки?! Где подарок для самого красивого и ценного второго сына в мире?!

— Рэйчел, мама-а-а! Мама, пока тебя не было, братья меня всё время обижали! Средний брат постоянно меня бил, ставил мне на голову яблоко и использовал как живую мишень! А старший каждое утро насильно кормил меня брокколи! Ну как так можно?! Даже с домашними животными так не обращаются! И еще мое счастливое красное перо пропало, мы с горничными всё перерыли, но так и не нашли!

— Эй ты, коротконожка, когда это я тебя как мишень использовал?! И я вообще-то тогда стрелял резиновыми стрелами!

— Резиновыми или настоящими — мишень есть мишень! Разве так поступает старший брат с младшим?! Пользуясь случаем, пока мамы нет, приводил одну за другой леди, которые хотели признаться старшему брату... М-м-м!

Ох, шумно-то как, шумно. И всё же, этот шум был мне так дорог.

Леон, чья обида, видимо, копилась долго и вырвалась теперь скорбным воплем, и Элиас, измеряющий глубину любви количеством подарков, — от их бурной встречи у меня невольно защипало в глазах.

Рэйчел же, только что сошедшая с кареты, лишь качала головой и вздыхала, подперев бок рукой.

— Ничего не меняется.

— Ты весело путешествовала с мамой, что ты вообще знаешь о моих страданиях! Тебе не понять моей скорби!

— Да на какие великие перемены ты надеялся за какие-то полмесяца?! Зато ты, Рэйчел, всё такая же пигалица! Ха-ха-ха!

— А ты всё такой же лузер и вонючка!

— Что?! Эй, ты не слишком ли дерзишь старшему брату?!

Да уж, за эти две недели мы и вправду почти не изменились. Но где же Джереми? Ушел куда-то и еще не вернулся?

Я недоуменно оглядывалась по сторонам, пока не увидела нечто, заставившее меня содрогнуться. Из глубины дома, пошатываясь и волоча ноги, вышла фигура с лицом живого мертвеца.

Боже милосердный!

— Джереми?..