Контент удален!

Альбрехт медленно опустил трубку. Его синие глаза, устремленные в спину старого друга и суверена, были холодны.

— Может быть, Йоханнес или Ваше Величество и склонны к этому, но у меня нет привычки на старости лет предаваться далеким воспоминаниям и разыгрывать подобные сцены. И разве Ваше Величество — тот человек, которого волнует, случись что с принцем Теобальдом?

От этого тона, пропитанного упреком, император, до этого хранивший молчание, резко обернулся. Его пронзительный золотой взгляд столкнулся с ледяным синим в яростном противостоянии.

— После смерти Людовики ты не проронил ни слова и лишь безучастно наблюдал за тем, как я женился на твоей сестре. Значит, в этом и была твоя цель? Чтобы волки единолично завладели императорским двором?..

— Вам так показалось?

— Что ты вообще задумал?! Я отправил леди Нойванштайн в Сафави ради одной цели, но что в итоге? Каждый день приходят донесения о том, что она не просто сошлась с правящим домом Сафави, но и ты погряз в их идеях! С чего ты взял, что за покушением на твоего сына стоит Церковь? Неужели ты не допускаешь мысли, что это люди Сафави всё подстроили?!

— ...

— Мало того, ты теперь в сговоре с императрицей пытаешься сделать наследником Ретрана? Я всегда считал, что между тобой и Теобальдом особые отношения, но, видимо, ошибался! Или всё это было лишь тщательно отрепетированным спектаклем? Кровь хитрецов не лжет — всё это лишь расчетливый план? Кто ты вообще такой?! Я думал, что знаю тебя лучше всех, но теперь мне кажется, что я понятия не имею, кто стоит передо мной!

Максимилиан выкрикнул это так, будто плевал кровью, и с силой ударил рукой по роскошной стене, обтянутой дамасской тканью. Альбрехт поднял взгляд на потолок, украшенный платиновым гербом в виде орла, и спокойно заговорил:

— Падение Церкви никак не навредит Вашему Величеству. Разве не вы больше всех точили зуб на Папу?

— Ты за дурака меня держишь? Даже сопливый ребенок поймет разницу между ослаблением церковной власти и её полным уничтожением! В итоге выгоду получат только аристократы! Ты и эти проклятые великие дома! И даже если Теобальд близок с некоторыми кардиналами, для наследного принца империи это вполне естественный шаг! Ты всерьез намерен раздуть скандал из обычных светских связей, которые он обязан поддерживать по статусу?

— ...

— Ты прав, я не питаю великой любви к своим детям. Но я не потерплю, чтобы кто-то самовольно посягал на права моей крови. Теобальд — ребенок, которого оставила мне Людовика! Хотя бы ради памяти о ней он обязан унаследовать трон!

— Ваше Величество, похоже, до сих пор так и не поняли истинную натуру тех, кого называют аристократами.

Альбрехт холодно процедил это и прищурился.

— Большинство столичных дворян уже начали отворачиваться от Церкви. И речь не только о столице — в регионах та же картина. Антицерковные настроения расползаются по всей стране. Если в такой ситуации Ваше Величество немедленно не сместит принца Теобальда, он окажется втянут в грядущие столкновения и подвергнется величайшему позору. Чем терпеть унижения, которые трудно вынести члену императорской семьи, лучше уж ему самому отказаться от титула наследника.

— Позор и унижения... Значит, если я откажусь отстранять Теобальда, ты объявляешь, что уничтожишь его, связав с Церковью? Такова воля аристократии? Какую же обиду вы на него затаили...

— Ни в коем случае, Ваше Величество. Это исключительно моя воля.

Наступила тишина. Пока император смотрел на него взглядом человека, который сильно сомневается в собственном слухе, стальной герцог добавил еще более отрешенным голосом:

— Я даю Вашему Величеству право выбора именно потому, что не хочу заходить так далеко... Из уважения к нашей дружбе.

— Что за... Ты разве не любил этого мальчика? Он ведь сын Людовики...

— Если бы я когда-то обратил взор на собственного ребенка, а не на дитя Людовики... Если бы и Ваше Величество обратили взор на своего сына, а не в объятия женщин, пытавшихся занять место Людовики... Если бы Йоханнес не накладывал призрачный образ Людовики на маленькую девочку... Мы все сегодня встречали бы совсем другой день.

В голосе Альбрехта, произносившего эти горькие слова, послышался какой-то странный надлом, и гнев на лице Максимилиана сменился растерянностью. И неудивительно — он впервые видел, чтобы его друг, которого он знал почти всю жизнь, говорил в таком самобичующем тоне.

— Ты...

— Знаете, что самое смешное?.. Я ведь тоже считал, что я «другой», но в итоге оказался таким же, как и вы двое. Возможно, я бы так и не узнал этого до самого конца. Если бы кое-кто, ставший главной жертвой в этой истории, не открыл мне глаза. Если бы не она, я бы, наверное, навсегда потерял сына. Точно так же, как Ваше Величество до сих пор не осознали, насколько извращенным человеком вырос ваш собственный сын.

— О чем ты вообще...

— Поверите ли вы мне, если я скажу, что сын Йоханнеса заявил мне в лицо: он не допустит мира, в котором сын Людовики восседает на троне?

При этом вопросе в золотистых глазах императора, до этого пребывавшего в прострации, внезапно вспыхнуло яростное пламя.

Эта перемена была столь внезапной и пугающей, но Альбрехт лишь посмотрел на него с таким видом, будто ожидал именно такой реакции.

— Как он смеет! Какое право этот щенок имеет так!..

— Слушайте внимательно. Это сказал не Йоханнес, а сын Йоханнеса.

— Да какая разница?!

— «Какая разница»?! Вы только послушайте себя! До каких пор вы будете крутиться как белка в колесе, застряв в прошлом и утратив всякое здравомыслие? Не потому ли принц Теобальд вырос таким!

Грохот!!!

Герцог в последний момент уклонился от стула, который император с недюжинной силой швырнул в него. Следом раздался леденящий душу лязг стали — император выхватил меч и в неописуемой ярости начал размахивать им перед лицом своего старого друга.

— Да как ты смеешь в моем присутствии нести эту чушь своим поганым ртом?! На сей раз я точно вырву твой омерзительный язык с корнем!

— Язык, о котором вам стоит беспокоиться, Ваше Величество — это не мой язык, а язык принца Теобальда!

— Заткнись немедленно! О своем сыне лучше побеспокойся!

— Мой сын вырос прекрасным человеком! А вот ваш сын — главная головная боль империи! Сразу видно — яблоко от яблони, настоящий росток тирана-самодура!

— Кого это ты посмел назвать самодуром?! Вечно корчишь из себя благородного, а сам ведь ничем не лучше! Стал бы ты так яростно заступаться за них, не будь на кону интересы леди Нойванштайн?!

— Мой сын этого хочет, так неужели я как отец не могу исполнить одно его желание?! А вот Ваше Величество — если бы дело не касалось леди Нойванштайн, вы бы уже давно притащили её сюда на допрос! Кто бы уж говорил о предвзятости...

— И-ик!.. Ну и что с того?! Когда она смотрит своими ясными глазами с этим лицом, точь-в-точь как у неё, как тут не дрогнуть сердцу?! А ты-то сам с каких пор так печешься о своем отпрыске?!

— Всё лучше, чем быть как вы — человеком, который вообще ни о чем не думает!

— «Ни о чем не думаю»?! Ты предлагаешь мне собственноручно разрушить фундамент империи, который закладывался тысячу лет, и смеешь говорить, что я не думаю?!

— И в чем проблема?! Построите новый фундамент!

— Этот твой змеиный язык!.. Сказать-то легко! Если я пойду на это, династия Бисмарков навсегда потеряет свою легитимность как защитница веры!

— И вы создадите новую легитимность! Уникальную, не знающую вмешательства религии! Проявите наконец мужской характер как правитель целой империи!

— Альбрехт!!!

— Максимиллиан!!!

— ЧТО, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ВЫ ТВОРИТЕ?!

Стоило императрице Элизабет, примчавшейся на шум, резко выкрикнуть это, как император, исполнявший в священном тронном зале несвоевременный танец с мечом, и герцог, рычавший и уворачивавшийся от ударов, одновременно замерли. Тем не менее, они продолжали тяжело и яростно дышать, буравя друг друга взглядами, готовые растерзать соперника.

Элизабет какое-то время молча смотрела на это позорное зрелище, а затем, уперев руку в бок, спросила с нескрываемым сарказмом:

— Вы оба подхватили какую-то заразу? И видимо именно в мозг?

— ...Герцог посмел рассуждать о моих качествах как отца!

— Сестра, ты ведь и сама знаешь...

— Замолчите оба! Даже сопливые подростки не ведут себя так жалко. Я всё гадала, в кого наследный принц и молодой герцог выросли такими несносными — оказывается, яблоко от яблони*.

— Раз уж зашла речь о принце... Императрица, я всегда считал, что ты души не чуешь в Теобальде. Но теперь...

— Я и сама когда-то так думала, Ваше Величество. Но кого вы вините? В том, что всё дошло до этой точки — только ваша вина. Так что, если хотите клеймить меня «злобной мачехой» — валяйте. Я лучше стану самой скверной мачехой на свете, чем продолжу пренебрегать своим единственным родным сыном, которого сама выносила.

*(П.П. Надо было новеллу назвать "яблоко от яблони")

От этих едких слов Элизабет император лишился дара речи. Он лишь ошеломленно смотрел на жену, будто видел перед собой совершенно незнакомого человека.

— Вам ясно? Теобальд — ваш родной сын, не мой. Вы, в ком за все эти годы нельзя было найти и капли отцовской любви — чему вы так удивляетесь теперь?

Казалось, император был не столько разгневан этим залпом упреков со стороны императрицы, сколько окончательно сбит с толку. В его пронзительных золотых глазах, метавшихся между двумя парами холодно сверкающих синих глаз, какая-то тонкая пелена начала медленно трескаться и осыпаться.

После тяжелого молчания император отшвырнул меч и, медленно дойдя до стола в центре зала, бессильно опустился на стул. Пока рука с тремя кольцами-печатками поддерживала его серебристую голову, золотистые глаза бурлили от хаоса неописуемых эмоций.

Спустя долгое время голос, прозвучавший в тишине, был поразительно тихим и опустошенным:

— Что же произошло такого, что всё стало таким...

Элизабет уже открыла было рот, чтобы ответить, но Альбрехт жестом остановил сестру. Затем сам заговорил более спокойным и размеренным тоном:

— Довольно. И Ваше Величество, и Йоханнес, и я — мы все виноваты. Всё, что мы, оставшиеся в живых, можем сделать — это попытаться исправить ошибки, пусть и слишком поздно. Поэтому хотя бы на этот раз примите решение, руководствуясь ответственностью за своего ребенка.

— Лишение титула наследника — это, по-твоему, «ответственный поступок отца»? Позволить вам пойти войной на Церковь — это «ответственно»?

— Я говорю о том, чтобы вы защитили его от него самого, пока он не натворил еще больших бед.

Голос Альбрехта, говорившего с нажимом, был спокоен и даже мягок, но в нем чувствовался стальной стержень, который невозможно было игнорировать. Это уже трудно было назвать сделкой или уговорами.

Защитить его, лишив трона, или, как и прежде, безучастно наблюдать, пока он не рухнет в бездну катастрофы, которую он создал сам...