Контент удален!

— ...Может быть, в глубине души я и желала, чтобы всё так закончилось... А значит, это я его убила. Только вот... 

— ... 

— Я просто хотела в последний раз спросить, почему он так со мной поступал... Жаль, что мне так и не удалось этого сделать.

Почему вы не любили меня? Почему вы не любили собственного ребенка? Я знала, какой ответ услышу, и всё равно хотела спросить.

Наверное, страх, таящийся в самых глубоких закоулках моей души, не исчезнет никогда. Страх того, что меня когда-нибудь снова бросят. Поскольку мои собственные родители первыми отвергли меня, я всегда жила в ужасе от мысли, что это сделают и другие. Муж, дети... 

Во мне до сих пор жили воспоминания о том, как до моего возвращения в прошлое меня бросили дети. Да, это было самое болезненное воспоминание. Как бы я ни старалась о нем не думать, оно всплывало в подсознании само собой — возможно, именно поэтому я каждую ночь продолжала блуждать в кошмарах своего прошлого.

Может быть, я вовсе не такая самоотверженная мать, какой меня считают окружающие. Всё, что я делала для детей, вся та любовь, которой я их осыпала после возвращения, — возможно, всё это было продиктовано лишь эгоистичным страхом. Ведь если у меня не будет детей, я стану никем. Мне просто некуда будет возвращаться. Мой муж был добрым человеком, но он дорожил мной лишь потому, что я была похожа на его первую любовь.

Во мне всегда жил страх: если я перестану быть женщиной, похожей на чью-то трепетную первую любовь, или перестану быть любящей мачехой, а стану просто самой собой — никто на меня и не посмотрит. Иронично, но этот страх немного отступил лишь в день Священного суда. В тот миг, когда мужчина, стоящий сейчас передо мной, назвался моим рыцарем чести. Благодаря человеку, который, не имея ко мне никакого отношения, был готов отдать за меня жизнь и чьи руки сегодня оказались в крови из-за меня.

Нора, всё так же удерживая моё лицо ладонями, какое-то время молча всматривался в мои глаза. Затем он присел на край стоявшего рядом стула и, притянув меня к себе, усадил к себе на колени. Поддерживая меня одной рукой, он начал осторожно вытирать пятна крови с моего тела носовым платком. Я не сопротивлялась, позволяя ему это делать.

— ...Я теперь даже не знаю, как просить у тебя прощения. 

— Прощения?.. 

— Из-за меня твои руки по локоть в крови. 

— Я ваш рыцарь. И это был мой собственный выбор.

Его голос был тихим, а прикосновения — невероятно нежными. Он касался меня так бережно, словно я была хрупким сосудом из тончайшего стекла. От этой нежности у меня внезапно перехватило дыхание.

— ...Если ты и дальше будешь оставаться рядом со мной, в будущем подобных ситуаций может возникнуть еще великое множество. 

— Пусть возникают. Пусть приходят кто угодно. Императорская семья, Церковь... Мне всё равно, даже если все они обратятся в прах. 

— А я? Что мне сделать для тебя?.. 

— Вам... вам нужно просто оставаться такой, какая вы есть. Такой же... защищенной, прекрасной и...

Его рука на мгновение замерла. В темно-синих глазах, склонившихся надо мной, внезапно вспыхнул опасный, темный блеск желания, которого я никогда не видела прежде. В следующий миг копна черных волос заслонила мне обзор, и я ощутила его горячее дыхание у самого уха.

— ...Глядя только на меня.

Глава 10. Ветер перемен

В покоях императрицы нередко слышались всхлипы второго принца. Строгая императрица Элизабет частенько отчитывала своего непутевого сына, так что ни у гвардейцев, ни у горничных это не вызывало удивления. Разве что шепотки за спиной: мол, принцу скоро вступать в возраст совершеннолетия, а он всё так же слаб духом.

Когда Теобальд, как обычно, явился в покои императрицы с вечерним визитом, Ретрана там уже не было — видимо, его успели выставить вон. Лишь императрица сидела за чайным столиком с каким-то странным выражением лица, предварительно отослав всех служанок.

— Матушка?.. 

— ...А, наследный принц. 

— Что-то случилось? Говорят, Ретрану снова крепко досталось.

На вопрос Теобальда, в котором сквозило привычное сочувствие, Элизабет ответила не сразу. Вместо этого она пристально, словно изучая, посмотрела на пасынка своими синими глазами, в которых читалась крайняя двусмысленность. Теобальд ответил на этот незнакомый взгляд спокойной улыбкой и сел напротив неё.

— Кажется, вас что-то тревожит. 

— ...Вовсе нет. Просто днем я выслушала от герцога кое-какие неприятные вещи, вот и рассердилась немного.

Рука Теобальда, потянувшаяся к тарелке с аппетитными мадленками, на мгновение замерла. Это длилось лишь долю секунды. Золотистые глаза с самым невинным видом встретились с синим взглядом мачехи.

— И что же такого он вам сказал?

— ...Я слышала, что у Ретрана в последнее время появилось какое-то скверное хобби. Говорят, ты сам во всех подробностях поведал об этом герцогу? Что же ты не предупредил об этом мать? Я была просто в шоке.

— Прошу прощения. Я и сам оказался в это втянут по чистой случайности... Как раз раздумывал, как преподнести это Вашему Величеству. Это мое упущение.

— Ну, тебе-то не за что извиняться. Что ж, раз мы увиделись, ступай отдыхать. Ночной ветер холодный, лягу-ка и я пораньше.

Голос императрицы, продолжавшей говорить вполголоса, был сухим и лишенным эмоций. Лишь в её синих глазах, подернутых ледяной пеленой, мерцало едва уловимое смятение — некое осмысленное дежавю.

Пока ничего не заметивший Теобальд вежливо поклонился и покидал покои, Элизабет продолжала сидеть неподвижно, провожая взглядом удаляющуюся спину наследного принца.

Выражение её лица было не столько лицом человека, осознавшего нечто новое, сколько лицом того, кто наконец-то решился в упор рассмотреть смутное чувство подвоха и подозрений, годами копошившихся под поверхностью сознания.

***

— Это правда мне?

...Можно подумать, я до этого ни разу не дарила Рэйчел обувь. Впрочем, реакция явно превзошла все ожидания. Наблюдать за лицом дочери, которая вытаращила свои изумрудные глаза, а челюсть уронила чуть ли не до пола, было истинным удовольствием.

— А кто еще в нашем доме, кроме тебя, может это носить?

— Ва-а... О-она правда сделана из стекла?

— Осторожнее, милая сестрица. Если что, она не выдержит твоего веса и разлетится на... ай!

Пока Элиас, признанный мастер портить сестре настроение, потирал спину после моего удара, Рэйчел схватила роскошную туфлю, украшенную бриллиантами и особым стеклом, прижала её к щеке и начала восторженно визжать.

— Спасибо, мам! Обожаю тебя! Буду носить их теперь каждый-каждый день!

— А нам ничего нет, мам?

— Может, подогнать вам тыквенную карету?

— Это дискриминация! Ты ее больше любишь!

— Точно-точно, дискриминация!

Пока Элиас и Леон, выпятив губы, дружно ворчали, Рэйчел, наконец немного успокоившись, внезапно издала разочарованный вздох.

— Было бы здорово, если бы принц Али тоже пришел на банкет. Правда же?

— Эй, ты до сих пор общаешься с этим принцем-одуванчиком?

— А что, нельзя? Укрепляю дипломатические узы, поддерживаю престиж семьи, ну и личные связи налаживаю — чем ты недоволен? Он даже любезно пригласил меня как-нибудь заглянуть в Сафави.

— В той жаре твой корсет просто расплавится.

— Тебе-то что!

Хм, Леон обычно не ищет повода зацепить свою сестру-близнеца, но сейчас он явно настроен скептически — похоже, ревнует. Дети, что с них взять. Впрочем, важнее другое...

— А в чем вообще разница между хрустальной туфелькой и обычной?

— В материале?

...И почему этот парень околачивается у нас в доме, вместо того чтобы сидеть у себя?

В отличие от меня, которая последние несколько дней изо всех сил старается об этом не думать, Нора ведет себя как ни в чем не бывало. Он заявляется к нам с тем же самым бесстыдным видом и болтает с Джереми, и я просто не знаю, как на это реагировать.

Нет, дело даже не в реакции — мне просто неловко до смерти! Неужели ему самому ни капли не неловко? Неужели только я одна мучаюсь? Разве не слишком нагло с его стороны вести себя так безмятежно после того, как он перебаламутил мне всю душу?

Из-за этого кажется, будто я одна принимаю всё слишком близко к сердцу и неоправданно остро реагирую на пустяк. Ну надо же, просто возмутительно! Похоже, мне всё-таки стоит сделать ему замечание.

— Сколько раз повторять — не клади ноги на стол?

Стоило мне выдать этот упрек с усталым вздохом, как Джереми, беззаботно хихикавший со своим другом, вздрогнул и поспешно убрал свои длинные ноги. Нора, сидевший до этого в образцовой позе, тоже на миг дернулся, а затем едва заметно улыбнулся. Точнее, насмешливо взглянул на друга.

— Может, тебе повторный курс этикета оплатить?

— Заткнись, псина. Сидишь в чужом доме и кофе воруешь. Тебя мать не потеряла?

— Я изначально изгой.

— А, точно. Извиняй.

Ну почему у них каждый диалог заканчивается в таком духе? Пока я пыталась скрыть очередной вздох, наш Элиас, судя по всему, истолковал его на свой лад. Он перевел взгляд с моего лица на своего занудного брата и его наглого друга, после чего с победоносным видом выдал:

— Вали к себе домой, черная душа! Не видишь, какие сейчас времена?!

— Это так ты благодаришь рыцаря, который в целости и сохранности вернул твоего опекуна в этот дом?

От этого в высшей степени невозмутимого вопроса Норы Элиас на мгновение лишился дара речи и лишь беззвучно открывал рот, но быстро пришел в себя. Как и всегда.

— Одно дело — то, и совсем другое — это! И вообще, мы бы и сами справились, даже если бы тебя не было!

— Кто? Ты? Или твои недотепы-рыцари?

— Эй! Кто это тут недотепы?! Да наши рыцари...

— Ох, чую, скоро пойдут слухи, что детки Нойванштайнов — неблагодарные котята. Правду говорят: решишь сделать доброе дело — прослывешь дураком.

— К-какое еще доброе дело...

— Однако слово «дурак» в своем исконном значении скрывает глубокий смысл «жертвенности», о чем вы, ходячие неприятности, видимо, и понятия не имеете. Так что давай, приведи мне хоть один дельный довод, на каком основании ты собираешься запретить мне визиты.