Наше доказательство
Оставив позади прогоревший, догорающий костёр, они ушли с террасы.
Ын Сон и Ён Джу открыли дверь, ведущую с террасы на второй этаж, и вошли внутрь. Они ступили на пол почти одновременно, не отрываясь друг от друга. Ын Сон быстро захлопнул дверь, отсекая холодный ветер, а другой рукой крепко прижал её к себе.
Поцелуй, полный страсти, всё длился. Они снова и снова впивались друг другу в губы, будто в них что-то сломалось и остановиться было нельзя. Каждый раз, когда сталкивались кончики языков, когда жар обвивал их целиком, дыхание сбивалось, и удержать его было невозможно.
Поясница Ён Джу упёрлась в спинку дивана, она пошатнулась, и Ын Сон притянул её к себе. Он шёл вперёд, будто управляя ею, пятящейся назад. Ён Джу потеряла всякое чувство направления и, доверив ему дорогу, обвила его шею руками.
Когда она ещё раз задела угол островной стойки, Ён Джу оторвалась от его губ. Губы у неё уже покраснели; она положила ладонь ему на грудь — успокойся. Это было предложение отойти немного друг от друга.
— Хватит. Хватит. Достаточ…
Она толкала, но его было не сдвинуть, наоборот — он придвинулся ещё ближе, и губы снова сомкнулись. Ему всё было мало, и Ын Сон снова завладел её губами.
Ын Сон делал шаг — и Ён Джу естественным образом отступала на шаг. Так шаг за шагом её оттеснили к самой спальне. Ын Сон целовал её, не отрываясь, и остановился, только когда они дошли до кровати.
Какое-то время они смотрели друг на друга почти вровень. Её напряжённое лицо, обращённое к нему, было невероятно милым.
Ждёт, что будет дальше? Откуда ей знать, что я сделаю.
Ын Сон вдруг двинулся, и вздрогнувшая Ён Джу опустилась на кровать. Ын Сон забрался на кровать, а Ён Джу в такт его движению отодвинулась к подушкам.
Он один за другим расстегнул пуговицы кардигана, надетого поверх тонкого свитера.
— У м-меня есть что сказать.
— Что?
Кардиган распахнулся, и тонкий свитер обрисовал фигуру. Он быстро снял с неё кардиган и приник губами к открывшейся шее. Он хозяйски водил языком, будто она уже принадлежала ему, и у Ён Джу сделалось совершенно потерянное лицо.
Там, где проходили его губы, становилось горячо, будто загоралось. Казалось, каждая клетка, до этого притихшая, оживает и отзывается.
— Есть что сказать, есть…
— Да. Я слушаю.
Отчаяние в её голосе, видимо, всё же его тронуло, и он выпрямился. Ён Джу перевела дух и снова перестала дышать. А, значит, слушать он не собирался. Ын Сон взялся за пряжку ремня и вздёрнул подбородок.
Он стоял на коленях и расстёгивал пряжку — это было до неприличия сексуально. Пульс бился неровно, в голове помутилось, и Ён Джу забыла, что вообще хотела сказать.
— Если не сейчас, времени не будет.
— А, это, это…
Судя по тому, как легко всё забылось, ничего важного она сказать и не собиралась. Просто сердце готово было разорваться, и хотелось выиграть время.
— Нечего?
— А… это…
Придумать что-то, что успокоило бы его помутневший взгляд, было непросто. В голове у Ён Джу побелело, она запиналась, а он снова наклонился.
Они целовались, потеряв голову. Между тем всё, что мешало, исчезло. М-м. У Ён Джу вырвался тихий стон, и его руки задвигались, не зная удержу.
М-м-м. Стон вырвался ещё раз.
Даже стон у неё выходил целомудренным. Было очевидно, что она из последних сил держится за нить рассудка, готовую вот-вот оборваться.
Голос Ко Ён Джу. Тот самый, что доводит меня до кипения и заставляет изводиться.
Ын Сон тяжело дышал. Всё вокруг было пропитано запахом её кожи, и он вдыхал его снова и снова. Захмелевший язык жадно исследовал её влажное тело, и каждый раз он доходил до забытья.
Наконец они соединились. А!.. Ён Джу коротко вскрикнула и приняла его жар, разошедшийся по всему телу.
Ын Сон, страшно нахмурившись, смотрел на неё сверху вниз.
Она уже ничего не могла сказать — такое у неё было лицо. Ему то казалось, что ей больно и надо остановиться, то её противоречивая реакция где-то посередине будто парализовала даже зрение.
Движение стало ритмичным. Ён Джу, охваченная дрожью и восторгом, начала двигаться в такт. Это место — не то, что я знала, и я сама — не та, кого я знала.
Упрямо борясь с этим глубоким и непонятным чувством, Ён Джу в конце концов перестала быть собой. Ын Сон не позволял ей остаться безупречно сдержанной.
Ни минуты покоя не было. Он двигался ещё резче. Он был самоуверен, будто прекрасно знал, что ей нравится, — и не ошибался.
Двадцать с небольшим. Возраст, в котором тяжело жить под одним лишь именем «мама». Ей показалось, что она вновь встретила ту женщину, Ко Ён Джу, которую отпустила, проживая те годы, — и посреди бури она ощутила печаль.
Ноги, раздвинутые его дерзким натиском, она сомкнула у него на пояснице и проглотила слёзы, подступавшие к самому горлу. Чем резче становились движения, тем сильнее мутилось сознание, и Ён Джу смотрела на него мутным взглядом. Она прикусила губу, чтобы сквозь невольно приоткрытые зубы не вырвалось наслаждение.
Ощущения реальности нет. А ведь это всего лишь место в четырёх часах езды от Сеула.
— Всё хорошо.
Будто это происходило на другом краю земли.
— Не сдерживайся.
Это был побег.
На следующий день.
Был уже одиннадцатый час, а Ён Джу всё не вставала. Плотные шторы надёжно отсекали утреннее солнце, и сон длился долго.
Слышался птичий гвалт, но глаза не открывались. Может, сказалась долгая дорога, а может, это была плата за то, что до рассвета они не могли отпустить друг друга.
Поспишь — и настанет утро, а вскоре надо будет возвращаться в Сеул. Засыпать было жаль. Но вскоре глаза сами закрылись, и она провалилась в сон. В его объятиях измученное тело блаженно расслабилось, и она встретила утро, ни разу не повернувшись.
Выспавшись как следует, она открыла глаза. Вокруг была темнота, куда не проникал ни луч, но по ощущению утро было уже не раннее. Ён Джу посмотрела время на телефоне, лежавшем рядом, повернулась и подтянула одеяло.
— Проснулась?
Это был голос того, в чьих объятиях она провела ночь.
— Да. Только что.
Только теперь она смутилась своей наготы и, повернувшись, чуть отодвинулась.
Тогда Ын Сон нажал на пульт и раздвинул шторы. С тихим жужжанием шторы медленно разъехались, и накопившийся снаружи солнечный свет безжалостно хлынул внутрь.
Ён Джу зажмурилась от яркого света. В спальне, где, как и в гостиной, было панорамное окно, развернулся вид как из кино.
Она видела это и вчера, но и сейчас не верилось. Клёновая роща, окрасившая гору целиком, была всего лишь жёлтой и красной, но одинаковых оттенков в ней не было, и эта пестрота была искусством.
Она смотрела вдаль за окно, сонно моргая. Солнечный свет, блестевший на чисто вымытом стекле, казался неспешным. Вот, значит, что такое утро. А я открывала глаза, чтобы идти на работу, чтобы собрать сына в школу, — утро было для меня просто началом дневного расписания.
Разве не бывало времени, когда я не понимала, зачем открывать глаза, зачем вставать, зачем просыпаться и зачем жить? В этом смысле я, кажется, давно не радовалась утру.
— Эта гора и утром красивая.
Если бы вид, который встречаешь каждый день, был таким, радовалась бы я утру?
— Она такая роскошная, что глаз не оторвать.
Нет. Даже если бы я жила в раю, где так хорошо, что, задержавшись, забываешь о времени внешнего мира…
я не знала бы, что мне радостно. Не знала бы, что счастлива.
Я прекрасно понимаю: нынешнее ощущение покоя возможно только потому, что он остался у меня за спиной.
В конце этой мысли Ён Джу длинно выдохнула. После того как она разрыдалась в парке, к горлу то и дело подступало, и сдерживать слёзы стало трудно. Стоило заплакать один раз — и слёзы будто выучили дорогу и рвались наружу; вчера она и не помнила, сколько раз их сдерживала.
Теперь она плакала даже просто глядя на клёны. Почему в груди так полно и так больно? Глаза мгновенно повлажнели, и Ён Джу украдкой, чтобы Ын Сон не заметил, снова и снова крепко зажмуривалась.
У нас есть ребёнок.
Сказать? Заговорить об этом?
От одного воображения во рту становилось горько. Ён Джу почувствовала, как загорелось горло, и поспешно заговорила:
— Мне вот интересно. Каково это — жизнь звезды?
Вопрос показался неожиданным, и раздался короткий смешок Ын Сона. Немного погодя он прижался к её спине и обнял за талию.
— Ничего особенного. Живёшь, говоря и двигаясь так, как тебе хорошо расписали другие.
— А хорошее было? Гордость какая-нибудь?
— Гордость? Как сказать. Разве что то, что не влипал ни в какие скандалы, не порождал лишнего шума и дошёл до сегодняшнего дня с чистой репутацией.
Скандалы. Лишний шум.
— Не знаю, до каких пор смогу быть актёром, но хотел бы уйти, пока ещё аплодируют.
— Да. Вы и дальше будете лучше всех. Без скандалов, без лишнего шума. — Ён Джу медленно кивнула.
Его голос, пока он целовал её в спину и гладил ей грудь, замедлял ход этого утра. Она долго смотрела на пейзаж за окном.
Сколько раз она за это время закрывала и открывала повлажневшие глаза, он так и не узнал.