Атмосфера в классе была на удивление оживленной.

Как бы ни были разделены корпуса, в школе с общим стадионом невозможно полностью отгородиться от старшеклассников. Вполне естественно, что младшие, у которых вечно отбирали и поле, и спортзал, теперь радовались, как сорвавшиеся с цепи псы.

Среди всей этой суеты мрачным оставался лишь один человек. Юн Со Хо единственный хандрил из-за школьной поездки старшеклассников.

По идее, именно сейчас, за десять минут до начала первого урока, он должен был встретиться с Бо Дым. Использовать это короткое время, чтобы укрыться в музыкальном классе старого корпуса и как можно дольше целоваться.

Он, словно брошенный щенок, тоскливо пялился в окно, когда бедро вдруг завибрировало. Уведомления от всех, кто часто писал, включая родителей, были им давно отключены.

Неужели Ли Бо Дым?

Да нет, наверняка спам.

Боясь разочарования, он попытался унять тревожно забившееся сердце. На темном экране высветилось короткое сообщение.

「Ли Бо Дым: Юн Со Хо, ты сегодня в порядке?」

Юн Со Хо резко подскочил, даже не заметив, как с грохотом опрокинулся стул.

Ни одного смайлика, ни единого пробела — прямо как сообщение от шестидесятилетнего деда. Это правда... правда Ли Бо Дым. Уныние, тяжелым грузом давившее на веки, рассеялось, как туман, и мир вокруг сразу прояснился.

Не тратя время на набор текста, он тут же набрал её номер. Уже прозвенел предварительный звонок, скоро начнется первый урок. Ну и плевать. Юн Со Хо нужно было увидеть её прямо сейчас.

— Да, Юн Со Хо, — раздался в трубке её голос.

— Вы где? В музыкальном классе?

— Нет. Я еще в кабинете.

— Я сейчас прибегу, подождите немного.

— Эм... но скоро начнется урок.

— Не вешайте трубку.

Пробираясь сквозь толпу суетливо заходящих в классы учеников, он помчался к восточному корпусу. Коридоры, обычно гудевшие от избытка энергии, сейчас встретили его безлюдной тишиной. Добежав до кабинета третьего класса, он постепенно сбавил шаг. Юн Со Хо не стал сразу открывать дверь, а какое-то время понаблюдал за происходящим внутри через окно.

Пустой класс.

Ранние утренние лучи пробивались сквозь распахнутое настежь окно, падая на бледное лицо Бо Дым. Она, так и не решившись сбросить вызов, обеими руками сжимала телефон, отвернувшись к улице. Казалось, от её лица, полного мягких, округлых линий, пахнет хорошо просушенным на солнце бельем.

Юн Со Хо снова поднес телефон к уху.

— Сонбэ.

Она вздрогнула. Услышав его голос так близко, маленькое тело Бо Дым испуганно дернулось. С легким запозданием она снова приложила телефон к уху.

— Посмотрите направо.

Бо Дым повернула голову, и их взгляды встретились. В этот миг в груди Юн Со Хо неистово сплелись странные, не поддающиеся описанию чувства.

— Скоро звонок, — сказала она.

— Знаю.

И тут в нем вспыхнул еще один необъяснимый порыв.

На доске крупными буквами лаконично значилось: «Самостоятельная работа».

— Выходите. Давайте сегодня прогуляем.

— ...А твои уроки?

Обычно Бо Дым ответила бы решительным отказом, но сейчас почему-то замялась. Должно быть, ей тоже больше хотелось проглотить конфету, предложенную Юн Со Хо, чем сидеть в пустом классе за самостоятельной работой.

— Из-за одного пропущенного дня оценки не рухнут. Ругать меня тоже некому, так что не берите в голову.

— Ты же говорил, что у тебя строгие родители.

— Если выгонят из дома, пустите переночевать, сонбэ.

— Ну, это уже...

Увидев, что Бо Дым всерьез озадачилась, он усмехнулся. Неужели нельзя хоть раз подыграть? Кто тут всерьез просится на ночлег? Юн Со Хо и сам бы ни за что не остался в её разваливающемся доме. Но с другой-то стороны, разве нельзя помочь хубэ, если он оказался в беде? И не кому-то там, а мне! Самому Юн Со Хо!

— Ладно, шучу. Я сделаю так, чтобы вам не влетело. Так вы идете или нет?

— Ты правда уверен?

— Вы же знаете, какой я трус. Если бы сомневался, не предлагал бы прогулять.

— Хм...

— Считаю до пяти. Один, два...

— Иду!

Пи-ип. Бо Дым в одностороннем порядке сбросила вызов. Вот же... просил ведь не вешать трубку. С раскрасневшимся лицом она суетливо собирала сумку.

Пока Юн Со Хо ждал её, он отправил сообщение водителю Иму:

[Сегодня я поеду домой с другом. Можете не приезжать.]

***

Отсутствие родителей, чьих лиц я даже не помнила, сильно отразилось на моей жизни.

Если нормальной, заурядной жизнью считалось наличие пары-тройки лучших подружек, с которыми можно было делить секретный дневник, то мои школьные годы безнадежно не дотягивали до этого стандарта.

«Ли Бо Дым живет в гнилой развалюхе вдвоем с бабкой!»

Это было моим первым воспоминанием о том, как нормальность отвернулась от меня.

Дети не хотели сидеть со мной за одной партой. Твердили, что от меня несет «бабкой», и всегда отодвигали свои столы подальше. А если мы случайно сталкивались в коридоре, брезгливо морщились и зажимали носы.

«Но моя бабушка вкусно пахнет».

Я утыкалась носом в собственное предплечье и принюхивалась, но чувствовала лишь уютный аромат кондиционера для белья. Почему другим так противен этот приятный запах?

В детстве я думала: видимо, даже мои предпочтения в запахах не вписываются в рамки нормальности.

Слышать, как одноклассники тычут в меня пальцем и орут про старушечью вонь, поначалу было обидно, но после десятого или сотого раза я на удивление к этому привыкла.

***

Как тускнеют воспоминания, так же легко стираются и эмоции.

Если в младших классах мне было стыдно каждый день выходить из дома с рюкзаком и в одиночестве плестись в школу, то сейчас это стало даже удобно. Я перестала опускать голову, слыша летящие в спину насмешки, и больше не дрожала от страха, когда нужно было разбиться на пары.

Застарелые детские обиды стали просто удобрением, сделавшим меня сильнее. Однако бабушка, похоже, всё еще не могла отпустить прошлое.

Она не подавала виду, но каждый раз, когда по телевизору показывали передачи о подростках, путешествующих с друзьями, тяжело вздыхала. А на выходных, переживая, что мне скучно сидеть дома, постоянно таскала меня на прогулки. Хотя «прогулки» эти ограничивались соседними улицами, куда можно было дойти пешком.

Она даже отправила меня в церковь, куда отродясь не ходила сама, лишь бы я завела там друзей. Проблема заключалась в том, что район у нас был крошечный, и в церкви собирались всё те же знакомые лица. Я искренне убеждала её: «Мне и без друзей хорошо», но бабушка не верила. Она была свято убеждена, что существует некая эмоциональная связь, которую могут дать только сверстники.

Боясь лишний раз меня расстроить, она не давила напрямую, но иногда пыталась зайти издалека:

— После уроков сходила бы куда-нибудь с подружками, ттокпокки бы поели. Чего ты сразу домой ползешь, будто тут клад зарыт?

— Когда мне ттокпокки есть? Соревнования на носу.

— Опять отговорки...

Её почерневшие, морщинистые руки перебирали папоротник на вечерний салат. Пальцы, поначалу сердито и резко обрывавшие стебли, вдруг замедлились. Опять она о чем-то тревожится... Я поспешно бросила сумку на пол и села рядом с ней по-турецки.

— Опять эти паршивцы дразнят тебя из-за запаха?

— Старшеклассники так не делают. Им же в универ поступать. Загремишь на комиссию — сам себе жизнь испортишь.

— Комиссию... чего?

— Школьный комитет по борьбе с насилием. Они разбирают дела тех, кто издевается над другими, и назначают наказания.

— ...

— Типа суда.

Заметив её нахмуренные брови, я поспешила объяснить понятнее. Только тогда бабушка протянула «А-а...» и кивнула. Я уж было подумала, что она успокоилась, но вдруг она со злостью швырнула пучок папоротника в корзину.

— Если хоть кто-нибудь снова посмеет тебя обидеть — бросай школу к чертовой матери! Полно людей, которые и без аттестата живут припеваючи!

А я и не цеплялась за выпускной. Если бы эти навязчивые страхи, что свили гнездо в бабушкиной голове, когда-нибудь стали реальностью, я бы в ту же секунду написала заявление об отчислении. Всё равно в университет я не собираюсь.

Мне срочно нужны были деньги. Я прекрасно знала, что бабушкин телефон разрывается от звонков кредиторов с раннего утра и до поздней ночи. Пока я была маленькой, она несла это бремя в одиночку, но я не могла вечно закрывать на это глаза. Если бы я осмелилась поступить в университет, тетя с дядей точно бы взбесились. Они бы орали до тех пор, пока бабушка не слегла с приступом, обвиняя нас в том, что мы не отдаем долги, а лишь живем в свое удовольствие.