Онлайн чтение книги Нужно же окончить университет I Have to Graduate
1 - 68

Не отнимая ее руки, бессильно вцепившейся в его волосы, он прижался губами к покрасневшим от слез уголкам ее глаз. Кожа была такой горячей, что у него даже екнуло сердце от острой жалости.

— По-почему… почему он стал еще больше… ах… м-м… ах, хнык…

Обхватив за талию и бедра, он грубо вколачивался в нее, попутно покусывая и посасывая уже покрытые пятнами соски. В голове мелькнула смутная мысль: «А не слишком ли я с ней жесток?» — хотя он тут же одернул себя, понимая, насколько лицемерно это звучит в данный момент.

Девушка, выросшая в тепличных условиях и совершенно не знающая жизни. Женщина, искренне верившая, что после того, как муж однажды изливает в нее семя, нужно просто помыться и лечь спать на сухую кровать со свежими простынями. Наивный, запоздалый ребенок, знавший лишь чопорную, целомудренную постель. В первую брачную ночь она даже дыхание сбить не успела, но после того пресного секса смотрела на него с нескрываемой гордостью.

Она была настолько невинна, что испугалась собственного оргазма от глубокого проникновения. Расплакалась, широко распахнув глаза, — казалось, она до сих пор не могла поверить, что он, словно похотливый зверь, только и ждал момента, чтобы на нее наброситься.

Впрочем, Му Гёль и сам от себя такого не ожидал.

— М? Чего именно тебе не делать?

— Не… не издевайтесь так надо мной. Пожалуйста… вы так жестоки…

«Не делайте так», — эти слова, выплюнутые с такой горечью, звучали для него как сладчайшая музыка. Му Гёль накручивал на палец ее длинные пряди, прилипшие к мокрой спине, словно водоросли. То ли она почувствовала боль от натянутых волос, то ли просто выбилась из сил, но ее рука, неуверенно сжимавшая его пряди, соскользнула и безвольно опустилась ему на плечо.

— А если я буду нежным, тогда нормально? Если перестану дразнить и буду только ласкать?

Она долго молчала. Ему показалось, или ее взгляд, еще недавно такой колючий, и правда немного смягчился?

— Лжец… — она опустила глаза. — Вы всё время лжете. И трубку велели не брать… Как мне теперь смотреть ему в глаза? Если оппа Джи Вон… всё понял…

Му Гёль до боли прикусил язык, чтобы не рассмеяться в голос. Конечно, он всё понял, он же не кретин. Мужчины — такое племя, которому достаточно увидеть два круга, чтобы подумать о женской груди и сексе. Он не мог не понять.

— Да брось. Откуда ему знать? Он слышал только мой голос, и я прямым текстом сказал, что я не твой парень. Так что он, наверное, в эту сторону даже не подумал.

Стоило Му Гёлю увидеть имя звонящего на экране, как его накрыло глухой неприязнью, а от фамильярного «Си Ын» и вовсе перекосило. Именно поэтому он специально наговорил лишнего — просто чтобы обозначить территорию и показать власть. Но сейчас он говорил то, что она хотела услышать.

— Не бери в голову. В целом свете только твой муж знает, какой сладкой плаксой становится Чан Си Ын, стоит только вставить в нее член.

Что бы там себе ни фантазировал этот Джи Вон, только Му Гёль один знает, как она на самом деле возбуждается, как сладко стонет и сколько из нее вытекает соков. Он понимал, что это звучит по-детски, но его до одури пьянила мысль, что такой ее видит только он.

— Я же просила не издеваться…

Она со вздохом закрыла глаза, и из-под дрожащих ресниц выкатились слезы.

Может, потому что ее разум уже окончательно помутился, но сейчас ее плач казался не отказом, а скорее легким, почти кокетливым капризом.

Ведь Чан Си Ын ни разу не сказала, что ей противен сам процесс. Сколько бы она ни твердила: «Хватит», «Медленнее», «Подождите», «Пожалуйста», — она никогда не отказывала прямо. Не говорила ни жесткого «нет», ни «не хочу».

Свято веря, что постель — это супружеский долг, она, вероятно, изо всех сил пыталась принять даже эту его ненормальную, звериную похоть.

Не имея на себе ни лоскутка белья, она рефлекторно пыталась прикрыться своими маленькими ручонками, но всё было как на ладони. Возможно, поэтому в постели она становилась непривычно мягкой и абсолютно беззащитной.

— Поэтому… хватит сводить меня с ума. Пожалуйста.

— Я же ничего такого не делал. Хотя… почему тогда у меня опять стоит, если я «ничего не делал»? Я ведь и правда хотел на этом закончить.

Ложь. Наглая ложь. Будучи полицейским, он врал сейчас так же искусно, как заправский мошенник на допросе. И пять минут назад, и до этого он плел точно такую же чушь.

«Прости, ну что поделать, если он уже каменный. Я просто немного потрусь. Презерватив нужен, чтобы простыню не испачкать. Я правда не буду входить. Вообще ничего делать не буду, только войду и замру. Совсем чуть-чуть, на полшишечки, только головкой…»

Он едва касался ее губами, покусывал, вылизывал, жадно мял ее всюду, а потом невинно бормотал, будто это она сама на него набросилась: «Си Ын, милая, я же ничего не делал. Почему у тебя так соски затвердели?».

Под его напором она постепенно отползала назад, пока не уперлась затылком в изголовье кровати. Му Гёль одной рукой жестко зафиксировал ее за шею, а другой схватился за спинку кровати — и начал грубо, наотмашь вдалбливаться в нее, словно это и правда был их последний раз.

С ее пересохших губ срывались неправдоподобно высокие, тонкие стоны. Его хриплое дыхание, ее крики и влажные, чавкающие звуки от того, как их тела с силой сшибались и расходились при каждом толчке, слились в один оглушительный первобытный шум.

Она оказалась сложена пополам: спина вжата в изголовье, а ноги заброшены ему на плечи. Его член и без того был пугающе толстым и длинным, а в такой позе — когда ее таз был вывернут, а ноги широко раздвинуты — он входил так глубоко, что, казалось, вот-вот прорвет ей живот.

Внутренняя сторона ее бедер и ягодицы раскраснелись и горели от жестких шлепков. Место их сочленения блестело от обильной смазки и ее соков. Си Ын в панике казалось, что стенки влагалища и вход, который он не оставлял в покое ни на секунду, уже никогда не сомкнутся обратно. Ей казалось, что нежная плоть, растертая и измученная его членом, воспалилась и потеряла чувствительность, но парадокс был в том, что каждое новое прикосновение приносило невыносимо острое наслаждение.

Она и сама не заметила, в какой момент начала инстинктивно приподнимать бедра навстречу, чтобы он входил еще глубже. Каждый раз, когда он защемлял ее соски пальцами или грубо сминал грудь целиком, ее прошибало дрожью с головы до пят, а измученное лоно отзывалось новой порцией влаги.

Простыня, которую Си Ын судорожно комкала в кулаках, сползла ему под колени и сбилась в грязный валик. Му Гёль выдрал ткань из ее пальцев и отшвырнул в сторону. Резко потянув девушку на себя, он заставил ее сесть и жадно впился в ее губы. От непрерывных криков у нее во рту всё пересохло, и она глотала его слюну как живительную влагу.

Она не могла даже открыть глаза. Оргазмы пробегали по позвоночнику колючими мурашками. От наслаждения, пульсирующего в том самом месте, которое он сейчас нещадно растягивал, кружилась голова и спирало дыхание. Си Ын окончательно потеряла контроль над телом: забившись в судорогах, она вдруг почувствовала, как из нее что-то горячо выплеснулось — словно она просто обмочилась. Стенки влагалища, плотно обхватывавшие его член, спазматически сократились, изливая потоки жидкости.

— Ха-а… ха-а… блядь, сука…

С глухой, хриплой руганью он кончил. Сделал еще несколько медленных, тягучих движений внутри нее и наконец вышел. Ее ноги, до этого беспомощно дергавшиеся в воздухе, плетями рухнули на матрас. То ли она рефлекторно попыталась сжать бедра, то ли ее мышцы снова спазматически сократились, но презерватив соскользнул с головки и остался глубоко внутри нее.

— …

Не успев даже отдышаться, Ке Му Гёль завороженно уставился на то, как ее лоно плотно зажало латексное кольцо, из которого по внутренней стороне бедер медленно стекала мутная белесая сперма. Под этим тяжелым взглядом, который не только не остыл, но, казалось, стал еще более голодным, Си Ын с покрасневшими глазами просто уткнулась лицом в подушку и провалилась в темноту.

У нее не осталось сил даже пошевелить пальцем — не то что встать, помыться, сомкнуть раздвинутые ноги или хотя бы вытащить застрявший презерватив.

Простыня сбилась в ком, одеяло валялось где-то на полу, а взгляд мужчины буквально плавил ей кожу. Но тело, пережившее сокрушительную бурю оргазмов, взяло свое: стоило ей закрыть глаза и сделать судорожный вдох, как она мгновенно отключилась.

— Ц-ц.

Му Гёль хищно облизнулся, разглядывая обнаженное тело уснувшей от изнеможения Си Ын и ее раскинутые ноги. «Надо же, вырубилась с полным презервативом внутри, даже не попытавшись его вытащить. Видимо, совсем выжал девочку», — подумал он, не в силах оторвать взгляд от ее промежности.

Он совершенно не планировал заводить детей, но густая сперма, стекающая к ее ягодицам, выглядела настолько маняще, что в голове мелькнула дикая мысль: а не перерезать ли себе семявыносящие протоки? Это маниакальное желание кончить прямо в эту припухшую, влажную щелочку — просто мужской инстинкт? Или он и правда конченый извращенец?

Сам не замечая, что делает, он провел пальцем по мокрой простыне, а затем слегка надавил на ободок презерватива, который она всё еще сжимала. Сперма выплеснулась наружу, смешиваясь с ее прозрачными соками.

От одного только вида этой предельно развратной картины в паху снова налилось тяжестью, прежде чем он успел одернуть себя. Му Гёль мрачно нахмурился и опустил взгляд.

Блядь, и что мне с этим делать?

Чан Си Ын спала мертвым сном, и будить ее сейчас новыми ласками было бы откровенным свинством.

Если довел человека до такого состояния, нужно чувствовать хотя бы каплю жалости, а не очередную волну похоти. А если не чувствуешь — то хотя бы сделай вид, чтобы остаться человеком.

Му Гёль поднял с пола скомканное одеяло, плотно укутал в него девушку и пошел в ванную.

Мастурбировать, пялясь на спящую жену, — верный шаг к окончательной потере рассудка. Он и так эти дни бросался на нее, как муравей на сахарный сироп, так что сейчас нужно было просто взять передышку.

Он врубил ледяную воду, встал под тугие струи и, перехватив свой член, который всё никак не желал успокаиваться, словно изголодавшийся зверь, принялся монотонно водить рукой вверх-вниз.

Он двигал головку с мыльной пеной так долго и механически, что хотелось зевать. Наконец на кафельный пол шлепнулись густые белые капли.

Струи воды мгновенно смыли их в слив.

— …

Ледяная вода, хлещущая по макушке, исчезающая в стоке мыльная пена пополам со спермой и собственные впалые глаза в запотевшем зеркале — только после этого коктейля разум немного прояснился, а возбуждение в паху улеглось.

Если вдуматься, он-то давал ей перерывы на сон, а сам за эти дни ни разу толком не сомкнул глаз.

— Совсем ебнулся на бабе… — хрипло констатировал он.

Теперь нужно содрать испачканные простыни, обтереть спящую Си Ын, искупать ее, высушить и нарядить в ту самую глухую, до зубовного скрежета приличную пижаму, которую он сам же ей и купил…

— Будь человеком, блядь. Давай, собирай мозги в кучу, — бессильно пробормотал Му Гёль себе под нос.

Но стоило ему только представить, как он будет разворачивать ее обнаженное, разомлевшее тело из одеяла, как кровь снова предательски хлынула ниже пояса. В такие моменты он всерьез задумывался, где у него находится центр принятия решений — в черепной коробке или всё-таки в штанах.

Чан Си Ын, вынужденной сутками терпеть его дикую похоть, наверняка приходилось несладко. Но и ему самому находиться в режиме перманентного стояка было то еще удовольствие.

Му Гёль стоял под душем, дожидаясь, пока природа возьмет свое и всё уляжется само, не желая снова браться за дело руками. И тут вдалеке раздался звонок.

Он наспех растер волосы полотенцем и вышел в коридор. Си Ын, видимо, разбуженная шумом, тоже высунулась из спальни, кутаясь в одеяло и сонно протирая глаза.

— Кто-то… пришел. Наверное, домработница?

— Она уже приходила.

— Что?..

Перехватив ее озадаченный, ничего не понимающий взгляд, Му Гёль снова инстинктивно облизнулся.

До нее, похоже, только начало доходить, что она весь день стонала и плакала в спальне, потом в ванной, потом на кухне, а потом в столовой, щедро пачкая полы. Му Гёль скрутил крышку с бутылки воды, сунул ей в руки и коротко бросил:

— Иди в комнату.

Интервалы между звонками в дверь становились всё короче и нетерпеливее. Му Гёль обмотал бедра полотенцем, которым только что вытирал голову, и подошел к экрану домофона в гостиной.

— А?.. Командир? Вы там?

В объектив камеры напряженно пялился сержант Пак Хо Бом.