Дом, который покинул Дориан, погрузился в тишину, но спокойствия в нём не было.
Оставалось ещё немного времени для отдыха, но сон уже улетучился. Медленно обведя комнату взглядом, Сьюмит принялась убирать вещи, которые жених разбросал повсюду во время сборов.
Подбирая с пола рубашки и шарфы, она вдруг ощутила слабое, но странное чувство освобождения. Столица — не передовая, там Дориану ничего не угрожает. Не было нужды слишком за него волноваться.
Возможно, именно поэтому на душе у неё было куда легче, чем в тот раз, когда он уезжал на поле боя. Ей казалось, что нечто тяжёлое, сдавливавшее грудь, тихо и незаметно растворилось.
Конечно, оно не исчезло без следа. Дориан всё равно будет контролировать каждый её шаг через письма. И всё же его отсутствие позволяло ей дышать чуть свободнее.
— Ха-ха…
Сьюмит вдруг усмехнулась, осознав абсурдность происходящего. Чувствовать облегчение от того, что жениха нет рядом, — разве это нормальные отношения? Можно ли вообще назвать это нормальной помолвкой? Её захлестнула волна сомнений.
Но раз уж она сама выбрала этот путь, что теперь поделаешь?
У неё, несомненно, были шансы всё бросить и выбрать другую жизнь — даже после всего, что семья Дориана для неё сделала. Но Сьюмит сама решила подчиниться.
Они были её единственной семьёй. Без них Сьюмит осталась бы совершенно одна в этом мире. Вероятно, пережив потерю родных однажды, она до смерти боялась снова остаться в одиночестве.
Ужас того дня, когда она лишилась семьи, всплыл в памяти так ясно, словно всё произошло вчера, хотя прошло уже столько лет.
В детстве армия Либерка перешла границу на рассвете и нанесла внезапный удар. Начался кромешный хаос.
Конфликт с Либерком тлел давно. Война, которая могла вспыхнуть в любую минуту, в итоге началась с их превентивного удара.
Город пылал, а окровавленные люди метались по улицам с криками ужаса. То, что увидела в тот день маленькая Сьюмит, было ожившим адом. Её семья жила в Грейвене, прямо на границе с Либерком.
Это внезапное нападение! Спасайтесь!
Услышав полный отчаяния крик, они бросили роскошный особняк и пустились в бега. Но как долго могла бежать аристократка? Вскоре мать Сьюмит рухнула на землю от изнеможения.
Ху-у, ху-у. Дорогой, бери детей и беги!
Нет!.. Я тебя не оставлю!
Уходи! Иначе мы все погибнем!
Задыхаясь, отец Сьюмит на мгновение замер, а затем, словно поняв, что выбора нет, разжал руку, за которую крепко держал дочь, и втолкнул её в узкую щель в стене.
Сьюмит, подожди здесь немного. И не смей издать ни звука!..
Д-да… я поняла…
Я скоро вернусь.
Своей окровавленной рукой он в последний раз нежно погладил её по щеке, прежде чем броситься к матери. Но затем…
Бах!
Тра-та-та-та!
Ух…!
Раздался звук безжалостных выстрелов и короткий предсмертный вскрик. В итоге вся её семья пала от пуль армии Либерка.
Спрятавшись в тёмной расщелине, где едва поместился один ребёнок, она подавляла рваное дыхание и смотрела на окровавленные тела родных. Чувства, которые она испытала в тот день, невозможно было описать словами.
Тёплые руки родителей, только что обнимавшие её, тепло младшей сестры, с которой они спали в одной кровати прошлой ночью, — всё это в мгновение ока оказалось раскидано по холодной, грязной земле.
В той ситуации маленькая Сьюмит была совершенно бессильна. Она не могла ни закрыть глаза родным, умершим в агонии, ни сказать им последнее «прощай».
Она выжила одна. Столько людей погибло, а мир оставался пугающе неизменным.
Беспомощность и страх, которые она тогда испытала, были слишком тяжелы для детского сердца. Ей хотелось кричать, пока не порвутся связки, но инстинкт выживания подсказывал, что её убьют, если обнаружат, поэтому она сжалась в комок и глотала слёзы.
Если бы родители Дориана не нашли её, прячущуюся в стене, что бы с ней стало? Скорее всего, она умерла бы от голода. Именно поэтому она не могла их бросить. С самого начала у неё даже мысли такой не возникало.
Разве можно бросить собственную семью?
Иными словами, всё это было результатом её собственного выбора, за который придётся нести ответственность. Сьюмит верила, что со временем всё понемногу наладится.
У неё были неплохие отношения с родителями жениха, и она твердила себе, что одержимость Дориана ослабнет, как только они поженятся и заведут детей.
***
Даже после того как она убрала его вещи, у неё всё ещё оставалось время. Поэтому Сьюмит решила разобрать свою сумку, так и лежавшую нетронутой в углу комнаты. До начала смены оставалось время, и она решила, что успеет разложить хотя бы часть.
Вжик — расстегнув сумку, она увидела свои учебники из школы медсестёр и практическую униформу. Хотя с момента выпуска прошло всего несколько месяцев, учёба казалась делом далёкого прошлого.
Когда Сьюмит перекладывала одежду и тетради, что-то с тихим шелестом упало к её ногам.
— Ах…
Это был плоский конверт, плотно зажатый между страницами дневника. Обычный, ничем не примечательный конверт, которым она очень дорожила. Настолько, что даже вклеила в дневник дополнительные страницы, чтобы надёжно спрятать его от Дориана.
Сьюмит подняла конверт кремового цвета.
Если подумать, её самым большим бунтом было вовсе не купание в озере в день переезда. Настоящим бунтом была тайная переписка с другим мужчиной за спиной у жениха.
— …
Она помедлила, не решаясь вложить конверт обратно, а затем всё же достала письмо, чтобы перечитать его впервые за долгое время. Бумага, которую долго не трогали, поддалась с тихим шорохом.
Внутри лежал единственный лист, исписанный аккуратным почерком.
— Ах…
Стоило ей увидеть текст, как Сьюмит вспомнила до боли знакомый запах. Разумеется, сейчас она не могла его почувствовать, но каждый раз, когда она открывала это письмо раньше, от него исходил свежий, чистый аромат.
Тот самый запах, что принадлежал Клиффорду.
То-то он показался мне знакомым… Да что же это за запах такой?
Вспоминая этот едва уловимый аромат, Сьюмит мысленно вернулась в то время, когда только готовилась к поступлению в школу медсестёр.
Сьюмит! Ты тоже подала заявление в школу медсестёр Принклтон?
Ага. И ты, Дебра?
Да, эх… Это школа-пансион, поэтому туда подают больше заявок, чем в другие места. Говорят, некоторые поступают только через год после подачи!
Нехватка мест в общежитиях всегда была проблемой. Из-за этого даже тем, кто успешно сдал экзамены, зачастую приходилось томиться в листе ожидания.
То же самое коснулось и Сьюмит. Примерно в то же время правительство Франца начало активно поощрять написание ободряющих писем на фронт, чтобы поднять боевой дух солдат.
Школа также предложила абитуриенткам присоединиться к кампании, чтобы занять их в период ожидания. Руководство считало, что исцеление солдатских душ — это тоже своего рода лечение.
Конечно, участие было добровольным. Но на деле письма писали все, и отказ мог выглядеть странно.
Ты слышала? Мы тоже можем писать ободряющие письма.
Ободряющие письма?
Ага! Мы отправляем письма, написанные собственными руками, солдатам на поле боя. Чтобы люди там знали, как сильно мы о них беспокоимся. Давай тоже поучаствуем!
В то время такие письма были не просто обменом приветствиями. Они несли послание: даже на поле боя, где люди каждый день балансируют на грани жизни и смерти, кто-то, чьего имени и лица они не знают, молится об их безопасности.
Некоторые солдаты, получив письмо от незнакомки, даже давали клятву: «Я обязательно найду её». Одно-единственное письмо дарило надежду, за которую можно было ухватиться, чтобы выжить в аду войны.
Были и те, кто ворчал, не понимая, зачем им писать совершенно незнакомым людям, но Сьюмит смутно нравилась мысль о том, что она может стать для кого-то опорой. Что её слова принесут утешение солдату, сражающемуся за страну.
Сьюмит была обязана жизнью множеству военных, которые помогли ей сбежать из того огненного ада. Она была в долгу у них всех и хотела хоть как-то расплатиться. Во многом именно поэтому она и решила стать медсестрой.
Так что письма она всегда писала с особой тщательностью.
Поскольку распределением занимался штабной офицер случайным образом, девушки никогда не знали, кому они достанутся. И только если на отправленное послание приходил ответ, между отправителем и получателем завязывалась переписка.
Обычно студентки переписывались с тремя-четырьмя, а то и с шестью солдатами одновременно. Но Сьюмит обменивалась письмами только с одним человеком.
Она пробежалась взглядом по строкам.
Дебра,
У вас всё хорошо?
Ваше письмо снова благополучно до меня дошло, и благодаря этой единственной странице я смог продержаться ещё несколько дней.
И ту крошечную веточку, что вы прислали вместе с письмом, я тоже с благодарностью сохранил.
Как же чудесно пах тот единственный засушенный лепесток между страниц.
Как ни странно, в последнее время у меня вошло в привычку фантазировать о том, как звучит ваш голос.
Когда война закончится, я хочу сказать вам нечто очень важное.
Я искренне, всем сердцем надеюсь на наступление этого дня.
Эдвин
В письмах Сьюмит использовала псевдоним, одолжив имя у своей подруги Дебры. В то время это было обычной практикой. Поскольку переписка начиналась вслепую, сокрытие настоящего имени было способом защитить себя. Разумеется, если отношения развивались, многие раскрывали свои настоящие имена и возраст.
Это было их последнее письмо. И самое свежее из всех. И всё же это «самое свежее» письмо было написано почти три года назад.
Получив его, она написала ответ, в котором призналась, что её зовут не Дебра. Но ответа так и не пришло. Учитывая, что он не написал до сих пор…
Скорее всего, он… погиб.
Она могла бы отправить ещё одно письмо, чтобы узнать о его судьбе, но не стала. Она слишком боялась узнать правду.
При этой мысли глаза Сьюмит застлала пелена слёз. Смерть на войне была слишком обыденным явлением.
Что же он хотел сказать ей, когда война закончится? Ей было так любопытно узнать то, чего она так и не услышала, но теперь спросить было не у кого.
Осторожно убрав последнее письмо, оставшееся без ответа, она похоронила свою первую любовь, о которой никто не знал, глубоко в сердце.
