Небо, несколько дней затянутое тучами, наконец разразилось дождем. Вопреки тяжелым, нависшим облакам, обещавшим ливень, дождь оказался мелким.
Похожая на туман морось принесла с собой густую сырость. Капли, гонимые ветром, постепенно пропитывали одежду и оседали на коже. Настолько незаметно, что можно было промокнуть до нитки и не понять этого.
Из-за этого мир казался размытым, словно затянутым влажной пеленой. Точно таким же было его собственное сердце, не способное заглянуть в будущее.
В густом утреннем тумане раздался низкий звон церковного колокола — бом-м. Этот удар возвещал, что пробило шесть.
Клиффорд, держа над головой черный зонт, поднял взгляд на огромный крест. Пока он смотрел на распятие, его губы сжались еще плотнее.
Кап. Кап.
Вода струилась по куполу зонта, падая на до блеска начищенные туфли. После короткой заминки Клиффорд возобновил шаг.
В его походке не читалось ни капли неуверенности — мужчина твердо шел к намеченной цели. Поднявшись по невысоким ступеням и остановившись у входа, он сложил зонт и отряхнул одежду. Стоило ему открыть тяжелую дверь и шагнуть под своды часовни, как лицо окутал густой запах дерева и старых свечей.
Этот аромат дарил покой. Словно пытаясь взять себя в руки, Клиффорд сделал глубокий вдох, наполняя легкие благостным воздухом.
Шаги гулко отдавались от каменного пола, пока он уверенно шел к алтарю.
И тут…
— Главнокомандующий, в последнее время я вижу вас довольно часто.
Справа к нему, мягко улыбаясь, подошел пастор этой церкви Хью Грей. Священник средних лет, опрятный и кроткий с виду, был облачен в черную сутану и держал в руках Библию.
— Здравствуйте.
Грей был одним из немногих, кому Клиффорд почтительно кивал.
— Кажется, вас что-то тревожит.
Пастор с беспокойством разглядывал офицера, ставшего частым гостем. Во взгляде мужчины, казавшегося непробиваемым, словно закованным в броню, читалась буря сложных эмоций.
Священник за свою жизнь повидал многих, поэтому умел читать людские сердца по лицам и жестам. Каждый день в шесть утра Клиффорд в одиночестве сидел в пустой часовне и молча смотрел на возвышающийся над алтарем крест.
Подолгу глядя перед собой в глубокой задумчивости, он в конце концов уходил. Упрямо сжатые губы и немигающий, устремленный в одну точку взор выдавали человека, из последних сил сдерживающего нечто, готовое вот-вот вырваться наружу. Будто заколдованный, Клиффорд не позволял себе отвести глаза или моргнуть.
Религия часто становилась последней опорой для смятенных душ. Люди исповедовались в грехах, просили мужества и терпения или молились о благополучии семей. О чем же этот человек каждую зарю молил Бога? Просил ли о чем-то, каялся ли, или же отчаянно искал спасения.
— …Нет. Просто победа уже близка, и от этого на душе неспокойно.
Вопреки мрачному выражению лица, тон Главнокомандующего оставался совершенно спокойным.
— Понимаю.
Грей осторожно сделал шаг к собеседнику. Можно было подумать, что сердце офицера просто измотано напряжением войны, но пастору казалось: за этим кроется нечто большее.
Клиффорд нес ответственность за всё. Чем тяжелее ноша, тем надежнее приходится прятать эмоции; ответственность — это горечь, которую проглатываешь сам, а не делишь с другими. Дай он слабину — дрогнут остальные. Он не мог позволить себе показать уязвимость.
Возможно, под этой безупречной оболочкой скрывалась гниющая, сочащаяся рана из подавленных чувств.
— Наше внутреннее «я» часто оказывается куда тяжелее, чем выглядит снаружи. Вы не обязаны нести этот груз в одиночку.
— …
— Пожалуйста, не давите боль в себе.
От слов Грея Клиффорд едва заметно вздрогнул.
— Если вы будете лишь терпеть или бежать от своих чувств, станет только хуже. Нет ничего плохого в том, чтобы признать их и выпустить наружу.
Голос и взгляд священника были бесконечно мягкими и добрыми. Но для Клиффорда они оказались подобны шилу, вонзившемуся в плоть.
Смог бы он сказать то же самое, разгляди те уродливые желания, что кроются во мне?
Это походило не на утешение, а на предостережение. Слова раз за разом кололи в грудь, отчего выдерживать взгляд священника становилось всё труднее. Клиффорду казалось, что этот праведный взор безжалостно его осуждает.
Чувства, которые он испытывал, нельзя было просто принять и отпустить. То, что зрело внутри, невозможно было свести к банальному одиночеству, гневу или печали. Это была странная одержимость, которую он сам себе не мог объяснить.
Одержимость грязная и мерзкая. Вожделеть чужую невесту — самый настоящий грех. Низменный, вызывающий презрение.
Именно поэтому Главнокомандующий попытался прибегнуть к силе религии, чтобы усмирить сердце. Он надеялся: если будет молиться, наваждение отступит и удастся сбросить с души этот греховный груз.
— Если копить душевный осадок, однажды он прорвется. И пусть внешне вы держитесь стойко, внутри незаметно расползаются трещины.
— …
— В конце концов вы сломаетесь от малейшего потрясения. Бог не создавал нас идеальными.
Клиффорду было тошно от самого себя, каждую ночь думающего о невесте подчиненного. Но даже здесь, в месте для исповеди, в сознании всплывало её чистое лицо — и одно это уже было обманом перед Богом. Он молился, чтобы всё прекратилось, но в глубине души не мог отпустить навязчивый образ.
— Поэтому не стыдитесь, если оступитесь.
Не стыдиться… Как же жалко осознавать, кем я оказался на самом деле. Омерзительно чувствовать облегчение от того, что жениха нет рядом с ней.
— …Понял. Приму к сведению.
Кивнув, Клиффорд развернулся и направился к скамье, которую занимал каждое утро. Возможно, из-за этого разговора возвышающийся над алтарем крест давил на плечи удушающей тяжестью.
Господи, пожалуйста, не дай этой грязной похоти пожрать меня целиком.
***
— Сестрица!
Софи, стоявшая у входа в церковь, заметила Сьюмит и радостно замахала рукой.
— Прости, я немного опоздала?
— Вовсе нет. Это я пришла пораньше. Пойдем внутрь.
В свои первые выходные без Дориана Сьюмит пришла на службу.
Казалось, что воскресная месса — самое важное событие в жизни Ферда. Солдаты, медсестры и горожане — все собирались здесь, чтобы найти утешение и покой.
Девушки поднялись по ступеням. Многодневный дождь наконец прекратился, и лица людей светились радостью. По небу всё еще плыли тонкие облака, но сквозь них уже пробивались солнечные лучи. Погода налаживалась.
— А как же Эна?
Девочку, госпитализированную с легкой пневмонией, на днях выписали.
— Ха… Заявила, что в церкви скукотища и лучше она навестит Ноя. Так что я оставила ее в больнице. И в кого она только такая.
Софи пожала плечами — мол, ничего не поделаешь. А затем замерла, с приоткрытым ртом уставившись на Сьюмит в её безупречно белом платье.
— Ого… Сестрица, ты выглядишь как ангел, спустившийся с небес.
— О чем ты вообще…
— Думаешь, местные мужчины смогут спокойно молиться, глядя на тебя?
Сьюмит смущенно отвернулась, но слова Софи не были преувеличением. Чистая кожа без капли макияжа и белоснежная ткань приковывали взгляды даже без каких-либо украшений. Словно в подтверждение, проходящие мимо мужчины то и дело тайком заглядывались на девушку.
— Идем внутрь!
Часовня была забита битком. Девушки заняли места в середине зала, и служба тут же началась. Стоило под сводами раздаться густым, раскатистым звукам органа, как гул голосов сам собой стих.
Сьюмит аккуратно сложила руки на коленях и опустила взгляд. И вдруг в толпе мелькнуло знакомое лицо.
Мужчина сидел в первом ряду, чуть по диагонали от нее, вместе с другими офицерами. Идеально прямые плечи, непоколебимая осанка. Среди светлых, умиротворенных лиц прихожан этот человек казался обесцвеченным и мрачным — Клиффорд. Благодаря высокому росту Главнокомандующий выделялся даже в сидящей толпе.
Сьюмит никак не ожидала столкнуться с ним в таком месте.
Пока она украдкой поглядывала на его спину, пастор Грей с Библией в руках поднялся на кафедру. Взгляд девушки рефлекторно переместился следом.
— В этот час и в этом месте я хочу вознести молитву за тех, кого нет с нами. За наших братьев и сестер, которые прямо сейчас смотрят в лицо орудийному огню и задыхаются в пыли на поле боя. Помолимся же о том, чтобы они благополучно вернулись домой…
Закрыв глаза, прихожане начали молиться за тех, кто оставался на передовой.