О состоянии Клиффорда не знал даже его лучший друг Регатт — только семейный врач. Это была тайна, которую не должен был узнать никто.
То, что рассудок Главнокомандующего, ведущего за собой армию Франца, мог помутиться, было фатальной уязвимостью.
Однако скрывать эту тайну оказалось не так уж сложно.
Моменты, когда семнадцатилетний Клиффорд брал верх, длились недолго, да и рассудок он терял далеко не при каждой грозе.
Иногда непогода проходила для него совершенно бесследно. А благодаря своей невероятной осторожности он до сих пор ни разу не выдал свой секрет.
К тому же в дождливые дни Клиффорд старался вообще не выходить из дома.
Он запирался в комнате, отгораживаясь от света и звуков, и так ему удавалось надёжно хранить тайну...
Но теперь всё рухнуло.
Из-за одной женщины, стоящей сейчас перед ним.
Он, ненавидевший мокнуть, валялся в грязи под проливным дождём; он, не в силах усмирить странную похоть, напился и выбежал на улицу — ничего подобного с ним раньше не случалось.
Всё это было настолько нелепо, что нельзя было объяснить одним лишь вожделением к этой женщине. Внутри Клиффорда, где инстинкты взяли верх над разумом, рушился весь установленный им порядок.
Но, зная, что на его плечах лежат жизни множества людей, он изо всех сил старался поддерживать иллюзию безупречности хотя бы внешне.
— Звучит смешно, но когда гремит гром и сверкает молния, меня мучают кошмары, которые я так отчаянно хочу забыть.
Клиффорд медленно закрыл глаза, глядя на мерцающее пламя свечи. Воспоминания о том дне всё ещё живо преследовали его, связывая по рукам и ногам.
Они не тускнели, как всё остальное прошлое. Наоборот, казалось, со временем они становились только ярче.
— Должно быть, случилось нечто ужасное...
— Да. Чудовищное.
Взгляд Сьюмит опустился на руки Главнокомандующего. Пока он медленно кивал, его пальцы едва заметно дрожали. Впрочем, трудно было сказать наверняка: то ли у него действительно подрагивали руки, то ли это была лишь игра теней от мерцающего пламени.
— Какое-то время я вообще был сам не свой.
— ...
— Видимо, мне настолько тяжело выносить эти воспоминания, что при громком звуке и яркой вспышке мой разум возвращается в то время, когда войны ещё не было.
Во взгляде Клиффорда Сьюмит прочла горечь, которую он не смог скрыть. Мужчина, у которого, казалось бы, было всё, сейчас выглядел невероятно одиноким и потерянным.
Девушка считала его идеальным, лишённым изъянов и слабостей, но именно в этот момент осознала: Клиффорд — такой же человек, как и она.
Не зная, что сказать, Сьюмит решила, что сейчас лучше всего просто выслушать его.
— Я лишь притворяюсь сильным, а на деле я слабее всех, — Клиффорд горько усмехнулся и закрыл лицо руками. — До сих пор мне удавалось это скрывать...
Наверняка он ни за что на свете не хотел, чтобы кто-то увидел его таким. И хотя сейчас у него не оставалось иного выхода, кроме как раскрыть свою тайну, Клиффорду определённо было не по себе.
Но Сьюмит вовсе не считала его слабым или сумасшедшим. Скорее наоборот.
— Ваша тайна... я обязательно сохраню её. Клянусь, что никому не расскажу. И я совершенно не считаю вас слабым.
Война оставляет чудовищные шрамы в душе каждого. Сьюмит знала это слишком хорошо.
Ведь она сама до сих пор не могла забыть тот миг, когда погибла её семья. Она пыталась вычеркнуть из памяти всё своё детство, лишь бы не вспоминать тот день, — и этот мужчина тоже просто хотел забыть свой кошмар.
Тот факт, что он, прошедший через бесчисленные поля сражений, видевший столько смертей и слышавший столько предсмертных криков, до сих пор не сломался, вызывал у неё лишь восхищение.
— Я... наоборот, считаю, что вы сильнее кого бы то ни было.
Большинство людей так и живут, раздавленные подобными воспоминаниями. Ещё в школе медсестёр она слышала, что некоторые, не в силах вынести эти мучения, в итоге сводят счёты с жизнью.
Но он, неся в себе эту жуткую память, изо всех сил боролся, чтобы не сломаться. Более того, он блестяще выполнял свой долг и нёс огромную ответственность.
Обычному человеку такое было бы не по плечу. Травма — это не просто царапина, это невидимая глазу, но невероятно глубокая и жестокая рана.
— И несмотря ни на что, вы не сдались и продолжаете бороться. Если бы не вы, Главнокомандующий, Франц не добился бы того, что имеет сейчас.
Тревожный, дрогнувший взгляд Клиффорда обратился к Сьюмит.
— Все уважают вас за это. И я, разумеется, тоже.
Взгляд Главнокомандующего остановился на лице девушки, которое сейчас выглядело даже немного решительным. Какое-то время он молчал.
— И каким же... показался тебе семнадцатилетний я?
Клиффорд задал этот вопрос с явной осторожностью.
Он знал о существовании своей семнадцатилетней субличности, но тот юноша не подозревал о нём взрослом. И это логично: ведь мальчишка не помнил ничего из того, что случилось после начала войны.
Однако сам Клиффорд не помнил, что именно он делал, находясь в том состоянии. Он лишь описывал симптомы лечащему врачу, но никогда не видел себя семнадцатилетнего со стороны.
Так что сидящая перед ним женщина была единственной, кто наблюдал его возвращение в детство.
Узнавать от другого человека о той стороне себя, которой совершенно не помнишь, было даже как-то страшно.
— Вряд ли это был образ Главнокомандующего, достойного уважения.
Горько усмехнувшись, Клиффорд тяжело сглотнул: в горле пересохло. Ожидая ответа, он опустил глаза, словно уже пожалел о заданном вопросе.
Глядя на него, Сьюмит подумала, что нужно хоть немного разрядить эту тяжёлую атмосферу. Клиффорд казался очень обеспокоенным, хотя в нём семнадцатилетнем не было совершенно ничего пугающего.
— Мы общались совсем недолго, так что я не могу сказать наверняка... Но он показался мне более наивным и чуть более эмоциональным, чем вы сейчас.
Сцепив пальцы в замок, Клиффорд внимательно прислушивался к её тихому голосу. Его спина, до этого опиравшаяся на спинку стула, незаметно подалась вперёд.
Клиффорд неотрывно смотрел на губы Сьюмит. Он ясно видел, как девушка колеблется и тщательно подбирает слова, чтобы не задеть его чувства. Сказать правду прямо в глаза Главнокомандующему было нелегко.
— Всё в порядке. Можешь говорить прямо.
— А-а...
— Наверное, я вёл себя ещё отвратительнее? Скорее всего. В то время самомнения у меня было куда больше.
Когда на лице Сьюмит появилось растерянное выражение, Клиффорд мгновенно это заметил.
— Значит, угадал. Что ещё? Рассказывай, каким я был.
Услышав эту просьбу, Сьюмит вспомнила события той ночи.
Тот Клиффорд капризничал, просил обнять его и хотел, чтобы она гладила его по голове, потому что до смерти боялся грома и молний. Тогда его непривычное поведение даже вызвало у неё слабую улыбку.
— Ещё... вы были таким милым...
Эти слова сорвались с губ Сьюмит сами собой. Но, тут же осознав, какую глупость сморозила, она в ужасе прикрыла рот рукой.
Назвать взрослого мужчину, да ещё и Главнокомандующего, ответственного за судьбу всего Франца, «милым» — это было верхом неосмотрительности.
— П-простите. Это я просто... ляпнула не подумав.
Смущённая Сьюмит поспешно попыталась взять свои слова назад. Но сказанного не воротишь.
Клиффорд, сидевший напротив, тоже казался удивлённым, и в то же время на его лице промелькнуло странное, едва уловимое выражение.
— «Милым»... Впервые в жизни слышу в свой адрес нечто подобное.
Мочки ушей Сьюмит загорелись от стыда.
— Нет... Нет же! Это просто вырвалось. Я... я лишь хотела сказать, что вы казались более расслабленным и наивным, чем сейчас...
Слово «милый» было для Клиффорда совершенно чужим. Что и неудивительно: даже в детстве он почти никогда его не слышал.
Ведь тогда он отличался от нынешнего себя лишь ростом и телосложением, а вот его холодный и суровый характер был точно таким же.
С самого раннего детства он учился сдерживать эмоции, чтобы поддерживать лицо и престиж аристократа. Поэтому он был бесконечно далёк от игривости или детской непосредственности.
Чаще всего о нём говорили: «выдающийся», «одарённый». Комплименты вроде «идеален» или «прекрасен» преследовали его всегда, но вот слова «милый» в его словаре попросту не существовало.
Поэтому он совершенно не знал, как на это реагировать. И всё же это слово не вызвало у него отторжения. Напротив, где-то в груди разлилось странное, приятно щекочущее тепло.
