Слухи о том, что леди Лайла якобы лично выступает сводней для актёров собственной труппы, подписывая контракты на их содержание, разлетелись со скоростью лесного пожара.
Выходит, вся эта её изысканность — лишь ширма, чтобы набить им цену.
Подобные насмешки звучали на каждом углу.
Но несмотря на издёвки, всеобщее внимание по-прежнему было приковано к салону Лайлы и труппе «Марель». Немало аристократов и богачей страстно желали заполучить главных звёзд труппы. Особенно ожесточённая борьба развернулась за Луну и Сиона.
Люди из кожи вон лезли, чтобы хоть как-то передать Лайле свои визитки с указанием сумм ставок. Однако то ли испугавшись слухов, то ли по какой-то иной причине, в том месяце Лайла практически исчезла из высшего света, запершись в четырёх стенах. Входные двери гостевого флигеля графа Андекса, где она проживала, и Глициниевого павильона герцога Клауса были наглухо закрыты, поэтому возможности передать карточку под предлогом визита просто не осталось.
С другой стороны, нельзя же было писать о столь щекотливых и бесчестных делах в обычных письмах. Все и так слышали эти сплетни, но обсуждалось подобное лишь в кулуарах. Открыто оскорбить благородную леди никто не осмеливался.
Разумеется, за закрытыми дверями шептались и о вещах куда более откровенных. По правде говоря, больше всего публику волновал один вопрос: кому же в итоге достанется сама Лайла?
Раз уж она торгует артистами труппы «Марель», то что мешает ей продать и собственную красоту? Вся её благородная аура — наверняка лишь красивая обёртка, за которой скрывается обыкновенная дешёвка.
Подобная реакция общества приводила Роэлу в полнейший восторг. Казалось, с её души упал тяжёлый камень.
— Наконец-то у всех открылись глаза, — довольно промурлыкала она, отдавшись во власть умелых рук, нежно втиравших в кожу её головы ароматное масло.
Среди элитных куртизанок встречались женщины, чья слава гремела на всё светское общество, заставляя его трепетать. Но на подобную репутацию вполне можно было закрыть глаза.
Каролина, стоявшая рядом и скрашивавшая принцессе досуг, мягко произнесла:
— Ещё рано расслабляться, Ваше Высочество. Слухи начали обрастать весьма странными подробностями.
— Странными?
— Да. Вы ведь знаете Сиона Миллера?
— Знаю. Кто сейчас не знает этого имени?
Как бы ни был популярен этот артист, Роэла совершенно не горела желанием смотреть «Открытие занавеса». И всё же, хотя с музыкального салона в императорском дворце прошло уже немало времени, лицо исполнителя главной мужской роли никак не шло у неё из головы. Вкус Роэлы был несколько иным, но это не отменяло того факта, что он был чертовски хорош собой.
Каролина продолжила:
— Поговаривают, будто Сиона Миллера уже кто-то прибрал к рукам.
— Он что, женится?
— Если бы речь шла о женитьбе, никто бы не поднимал столько шума. Сначала ходили слухи, что это графиня Альвенслебен...
Графиня Альвенслебен была страстной поклонницей «Открытия занавеса» и невероятно богатой вдовой. Она никогда не скрывала своих желаний, а её состояния с лихвой хватило бы, чтобы стать тайной покровительницей Сиона Миллера.
Однако, судя по тону Каролины, дело было не в графине. Роэла, до этого блаженно жмурившаяся и мурлыкавшая под руками массажистки, словно сытая кошка, с интересом приоткрыла глаза и посмотрела на фрейлину.
— Хочешь сказать, нашёлся кто-то, кто перебил ставку Альвенслебен? Никто подходящий на ум не приходит.
— Именно поэтому слухи и ползут. Люди подозревают, что дело может быть вовсе не в деньгах.
— В любом случае это лишь жалкие потуги продажных лицедеев. Волноваться об этом стоит разве что тем идиотам, которые сходят с ума от похоти и мечтают спустить штаны, — фыркнула Роэла и снова закрыла глаза.
Массажистка сделала знак рукой, и горничная тут же поднесла таз с тёплой водой. Почувствовав, как приятное тепло окутывает кожу головы, смывая масло, Роэла сонно пробормотала:
— В итоге Лайла так испугалась сплетен, что даже не решается открыть салон. Хотя теперь уже и не разберёшь, сплетни это или сущая правда.
Каролина не могла с ней согласиться. То, что Лайла отложила проведение второго салона, несомненно, было вызвано слухами. Если бы Глициниевый павильон открыл свои двери прямо сейчас, туда сбежались бы лишь ослеплённые похотью мерзавцы, так что лучше было и вовсе не открываться.
Но Каролина не верила, что Лайла так просто пойдёт ко дну. Эта женщина ворвалась в высший свет подобно урагану, заставив всех говорить о себе и мгновенно сделав себе имя. Такую не сломить столь примитивным способом.
Возможно, я всё слишком усложняю.
Подавив нарастающую тревогу, Каролина замолчала. Роэла же, похоже, окончательно утратила интерес к беседе. Пока её волосы промокали полотенцем, она сонно зевнула и вскоре мирно засопела, по-настоящему уснув.
Знай Роэла, где в этот самый момент находилась Оливия, она бы ни за что не уснула так спокойно.
Оливия сидела за столиком под раскидистой ивой в саду какого-то особняка.
Несмотря на то что дом располагался в самом центре столицы, сад был настолько велик, что городской шум сюда совершенно не доносился. Само здание было небольшим, зато сад поражал размерами, а забор — высотой. Проходя через ворота, Оливия чувствовала себя так, словно входит в тюрьму, но, оказавшись внутри, ощутила такой простор, что чувство замкнутости мгновенно испарилось.
Небо окрасилось в багровые тона заката, и последние, самые яркие лучи уходящего солнца пробивались сквозь трепещущие листья ивы. На столике не было цветов, но где-то поблизости они явно цвели, наполняя воздух тонким, нежным ароматом.
Пейзаж был по-настоящему романтичным, но разум Оливии оставался холодным и острым, как лезвие бритвы. Пусть она и не смогла получить то приглашение, на которое рассчитывала, она пришла сюда вовсе не для того, чтобы позволить растоптать себя, как нежный цветочный лепесток.
— Желаете бокал шампанского? — почтительно поинтересовался пожилой лакей, стоявший поодаль.
Она улыбнулась и кивнула:
— Да, будьте добры.
Вскоре на столе появились ведёрко со льдом, бутылка вина и немного орехов. Золотистая жидкость, налитая в изящный бокал, оказалась в меру сладкой, без лишней горечи и идеальной температуры.
Оливия не отличалась высокой устойчивостью к алкоголю. Сегодня ей следовало пить с особой осторожностью, поэтому она лишь пригубила вино и поставила бокал на стол.
Именно в этот момент появился Эзекиэль.
Он пришёл без телохранителей, в свободной одежде: пуговицы пиджака были расстёгнуты, а галстук снят. Лакеи как по команде вытянулись по струнке, приветствуя его, но Оливия даже не поднялась и не повернула головы.
— Какая невежливая гостья. Хозяин пришёл, а она даже не смотрит в его сторону.
Она высокомерно покачала бокал в руке.
— Невежливы здесь только вы, Ваша светлость. Пригласить леди и опоздать — это уже слишком. И что это на вас за вид?
— Не ожидал, что меня будут отчитывать. Неужели мы ещё недостаточно близки, чтобы я мог позволить себе такие вольности?
Это было абсолютно нелепое заявление. В конце концов, это была их первая встреча наедине.
Но это был хороший знак. Эзекиэль ещё не злился на неё и не собирался ломать игру. А значит, у неё есть шанс уйти отсюда целой и невредимой.
— Присаживайтесь, — снисходительно произнесла Оливия, словно хозяйкой здесь была она, проигнорировав его слова.
Эзекиэль усмехнулся и опустился на стул напротив. Вместо того чтобы приказать лакею принести себе бокал, он просто взял его из рук Оливии и приложился к краю губами.
— Вы, кажется, в хорошем настроении, — заметила она.
— Как сказать. Есть кое-что, и я пока раздумываю, стоит ли этому радоваться.
— И что же это?
— Стать объектом жгучего любопытства всего высшего света.
— Новости о Вашей светлости всегда вызывают живой интерес. В этом нет ничего нового.
— Только вот сейчас, похоже, статус хозяина одной женщины вызывает куда больший интерес, чем всё остальное.
Он произнёс это тоном лёгкой шутки. Оливия, как и подобает оскорблённой аристократке, окатила его ледяным взглядом и отвернулась.
— Не понимаю, о чём вы говорите.
— Может, дать тебе мою визитку? — рассмеялся Эзекиэль, словно одной этой бумажки было достаточно, чтобы всё решить.
Его нога скользнула под столом и бесцеремонно нырнула под подол платья Оливии. Она прекрасно это чувствовала, но не стала отодвигаться и осталась сидеть неподвижно.
Ботинок Эзекиэля мягко опустился на острый носок её туфли. Казалось, он раздумывает, наступить или нет. И при этом на его лице продолжала играть неизменная улыбка.