Чан Пхаль Ён, поглаживая грудь, опустился на диван. Думал зайти в сауну перед возвращением, но хорошо, что передумал. Страшно представить, какую бы истерику тот закатил, не приди он сейчас.
— Да нет таких, кто без греха живет. Чё стряслось-то?
Когда кто-то вот так заваливается к тебе в кабинет и сверлит взглядом, невольно начинает ёкать под ложечкой — волей-неволей задумываешься, не накосячил ли где.
— Пхаль Ён.
— А? Чё?
— За сколько ты меня продал?
Пхаль Ён уже открыл рот, чтобы возмутиться: «Какого хрена ты несешь?», как вдруг в голове промелькнула одна мысль, и он молча закрыл рот. Ча Гёль лишь криво усмехнулся, приподняв один уголок губ.
— Я тебя, Пхаль Ён, неплохо знаю. Как бы ты ни старался склеить бабу, в оперу ты бы её точно не повел, я прав?
В отличие от спокойного тона, его резкий взгляд из-под прищуренных век был ледяным.
Вот ублюдок, всё знал и делал вид, что не в курсе. Так бы и дальше молчал, на хера сейчас мозги ебать?
— Босс Ча, шоб ты знал: я на это пошел не по своей воле. Заруби себе на носу.
Пхаль Ён театрально вздохнул и достал сигарету.
— Ни копейки я с этого не поимел. Думаешь, мне это в кайф было? Секретарь Ли так умолял, так просил — ну как тут отказать. Паны дерутся, а у холопов чубы трещат — вот я как раз тот самый холоп.
Для Пхаль Ёна было совершенно непостижимо, почему Ча Гёль так кочевряжится, имея в отцах председателя чеболя.
— Прощаю в первый и последний раз.
— Тц, ну и характер.
Пронесло. Чан Пхаль Ён мысленно выдохнул с облегчением. Жуя незажженный фильтр сигареты, он внимательно посмотрел на лицо Ча Гёля. Ишь какой, аж светится весь.
— Мог бы и порадоваться: председатель перед тобой на цырлах ходит, только чтоб на твое лицо посмотреть.
И мне бы крошки с барского стола перепали. Но вслух Пхаль Ён этого не сказал, иначе точно бы огреб.
— Блядь, какая радость? На хера мне думать о постороннем человеке?
— Не зарекайся. Жизнь — штука длинная, вдруг помощь председателя понадобится.
Взгляд Ча Гёля стал угрожающим. Его глаза сузились.
Чан Пхаль Ён торопливо прикурил и выставил ладони вперед, призывая успокоиться.
Может, я еще не протрезвел со вчерашнего?
— Да я не про то... Ясен пень, лучше б без этого, но кто знает, как жизнь повернется. Харэ на меня так зыркать. У меня из-за тебя сейчас инфаркт миокарда случится.
— Блядь, сколько ты вчера выжрал?
— Да... по ходу, не протрезвел еще.
— Ху-у... Что там с хвостом, который мы посадили на депутата Има?
Пока это были лишь догадки, поэтому он приставил к нему людей, но новостей не было. То, что Иму нужна Ли Хи У, было ясно как день, но насколько это реально? Зачем ему вообще понадобилась шаманка и что он задумал? Нужно было всё это выяснить, чтобы понять, как действовать.
Слова, пропущенные мимо ушей при встрече с шаманкой в горах, теперь не давали покоя.
— Глухо, как в танке. Говорят, тишина. Даже охрану сняли. На хера ему вообще шаманка сдалась? Может, куклу вуду из соломы крутит и иголками тычет? В дорамах вечно так делают. Шоб на трон сесть или место королевы занять.
Услышав этот бред дорамщика, Ча Гёль грязно выругался и резко встал. На его лице читалось явное раздражение от впустую потраченного времени.
— Пхаль Ён, ты совсем ебанулся? На дворе двадцать первый век, какие на хуй куклы вуду? Блядь, сижу и слушаю этот бред.
Ча Гёль, не скрывая бешенства, откинул волосы назад и пулей вылетел из кабинета.
— Да такой вот век. Век, когда политик шаманку прячет, а мы в горах дом найти не можем, ептыть, — пробурчал себе под нос Пхаль Ён, полулежа на диване.
***
— Та-ак, нажимаем кнопку включения...
Ли Хи У, подглядывая в телефон, где нашла инструкцию к индукционной плите, собиралась пожарить яичницу на сковороде. Оказалось, если поискать в телефоне, там есть всё, и теперь ей казалось, что так она сможет даже готовить. Еда в горах и здешняя сильно отличались, поэтому по местным меркам готовить она совершенно не умела.
Для начала она решила попробовать самое простое, базовое блюдо. Рис в электрической рисоварке она уже поставила, оставалось только пожарить яйца. К готовым гарнирам этого будет достаточно, а завтра она попробует что-нибудь новенькое.
— Ты что, готовить не умеешь?
— А я вот умею. Я с детства хозяйством занималась.
— Яичница — это разве готовка? Смешно даже, что это главное блюдо.
— Просто я таким никогда не пользовалась, да и еда здесь другая. К тому же я еще не привыкла в телефон смотреть, вот и хочу всё делать по порядку.
Её движения были медленными и осторожными — она боялась что-нибудь сломать или испортить. Ча Гёль сказал, что вернется к ужину, так что времени должно было хватить.
— Завтра надо будет суп сварить.
— Тебе помочь?
— Точно, мы же можем подсказать. А то ты всё в телефон пялишься, так до утра копаться будешь.
— Проще купить готовую или заказать доставку.
— Часто покупать нельзя. Так какой суп завтра сварим?
Индукционная плита оказалась сложной в управлении. Регулировать жар было непривычно, и яйца на сковороде начали подгорать.
Ли Хи У в панике заметалась и просто подняла сковороду вверх. В воздухе запахло гарью.
— Как же это сложно. Что вообще с яйцами стало...
Она расстроенно пробормотала это себе под нос, как вдруг...
— Это тоже мысли вслух?
От голоса за спиной Ли Хи У едва не выронила сковороду. Схватившись свободной рукой за бешено колотящееся сердце, она повернулась, неуклюже, словно ржавый робот.
И только потом до неё дошло: Вот почему призраки резко замолчали.
— Ой, а когда вы пришли?
— Только что.
Ча Гёль перевел взгляд с Ли Хи У, сжимающей сковороду с горелой яичницей, на плиту и обратно на её лицо.
Открыв входную дверь, он почувствовал запах гари и заподозрил неладное, но никак не ожидал, что это будут яйца.
— Поставь сковородку. Она горячая, это опасно.
Ли Хи У опустила сковороду и от неловкости шмыгнула носом. Испортить обычную яичницу, с которой справится даже младшеклассник, — какой позор.
— Простите.
— Ещё бы. Зачем ты лезешь к плите? А если обожжешься?
Она подумала, что он издевается, но лицо у Ча Гёля было серьезным. От этого стало еще более неловко, и она суетливо забегала глазами. Лучше бы я что-то другое приготовила. Жалко-то как.
— Не забивай себе голову такой ерундой, просто отдыхай. Твоя единственная задача, малышка, — это отдыхать.
Ча Гёль подошел, приподнял её за подбородок и несколько раз легко чмокнул в губы.
— Отдыхай, а когда я прихожу — вот так меня целуй.
От этих невинных поцелуев, когда их губы лишь слегка соприкасались, в груди словно лопались щекотные пузырьки.
Чмокнув её ещё пару раз, Ча Гёль поцеловал родинку на её носу и отстранился.
Ни дать ни взять воробышек... нет, даже не цыпленок. Блядь, и готовит так же, как выглядит.
— Я пойду в душ, а ты ничего тут не трогай. Если тронешь — накажу.
— ...Хорошо.
Легко взлохматив волосы Ли Хи У, Ча Гёль усмехнулся.
Выйдя из душа, Ча Гёль всего за двадцать минут накрыл на стол отличный ужин. Ли Хи У, которая просто сидела и смотрела, оставалось лишь восхищенно ахать. Пока Ча Гёль пил воду перед едой, Ли Хи У вдруг вспомнила письмо его матери.
Тот момент, где она от ярости разбила чашку. По идее, это должно было быть серьезно и грустно, но письмо вообще не оставляло такого впечатления, и это было удивительно. Кажется, и она, и призраки плотно подсели на эти письма.
А вместе с письмом вспомнился и отец Ча Гёля, которого она гуглила в телефоне.
И те цифры, что она видела над его головой. Это не давало ей покоя.
Но и рассказать она не могла.
— Чего не ешь?
— А? Д-да?
— Смотришь на меня, а думаешь о другом.
— Нет, что вы, господин гость. Просто я вспомнила письмо вашей матери, вот и задумалась.
От оправдания Ли Хи У выражение лица Ча Гёля стало каким-то странным. Неужели у матери и правда был талант к писательству? Он попытался вспомнить, но откуда ему было знать. Она, конечно, отличалась от обычных матерей, но он никогда не видел, чтобы она что-то писала.
— И что же там в этих письмах такого?
С её-то характером она вряд ли писала какие-то длинные, слезливые поэмы.
Ли Хи У приоткрыла губы, но тут же их закрыла и пристально посмотрела на лицо Ча Гёля.
Ну почему я увидела дату именно над его головой?
Если бы не видела, не мучилась бы сейчас так. Ли Хи У закусила губу с внутренней стороны и покачала головой.
— Там написано про ваше детство, вот мне и интересно.
Она улыбнулась одними глазами и принялась за еду. Ча Гёль, потянувшийся было за едой, замер и посмотрел на Ли Хи У так, словно не понял, о чем речь. Его мать с младенчества воспитывала его в строгости и независимости.
Ему, конечно, такой подход подходил, и он никогда не жаловался на её методы воспитания, но... чтобы она была настолько сентиментальной, чтобы писать о нем в письмах? Это вызывало вопросы.
И писать об этом мужчине, который её бросил.