Вот уже два года он сидит в тюрьме. День заключённого номер 227 однообразен.
В половине седьмого утра его будит звук трубы. На самом деле он проснулся давно, но подниматься до сигнала запрещено.
Вместе с сокамерниками он складывает одеяло и сидит неподвижно, прикрыв глаза в ожидании утренней проверки.
Потом они вчетвером подметают и моют пол. Он молча орудует тряпкой, даже когда кто-то из сидельцев просит: «Братан, дай сюда». А когда ладони становятся влажными от грязной воды, приносят завтрак.
Небольшая порция ячменя с бобами и скудный гарнир — он сметает всё до последней крошки, не проронив ни слова. После того как убирают посуду, звучит восьмичасовая труба, и арестанты выстраиваются в колонну, чтобы отправиться на работу.
До этого лета 227-й трудился в тюремной прачечной. Теперь он числится в животноводческом блоке и к зависти многих выезжает за периметр. Каждое утро дорога на свиноферму занимает двадцать минут.
По приезде он учтиво кланяется хозяину фермы и сразу берётся за инструменты. И пока пара-тройка приехавших с ним старожилов спешно раскуривает по сигарете и травит байки, 227-й молча и добросовестно вычищает свинарник.
С наступлением холодов дерьмо заледенело, и работать стало вдвое тяжелее. Но вместе с ним замёрзла и невыносимая вонь, так что грех было жаловаться.
Плотно сжав губы, 227-й скалывал и соскребал с бетона окаменевшие нечистоты.
— Эй, скупердяй!
Он как раз орудовал вилами, когда услышал этот оклик. Взглянув на жёлтый бейдж на своей груди, Ын Хён медленно повернул голову к говорившему.
Группа зэков собралась в кружок на перекур. Самый старший по сроку поманил его рукой.
227-й помедлил, аккуратно прислонил вилы к стене и не спеша подошёл.
— Два дня осталось, да?
Мужчина протянул ему сигарету. Ын Хён с коротким поклоном взял её и прикурил прямо от тлеющего кончика во рту старшего. Вспыхнул красный огонёк, и вскоре изо рта парня поплыл белый дым.
— Встречать-то есть кому?
— …
— Ты ж деревенщина, в Сеуле, поди, заблудишься.
Собравшиеся тихо заржали. А Ын Хён лишь смотрел в пустоту чёрными глазами и молча затягивался, не пытаясь возражать.
На груди мужчины средних лет, назвавшего его «скупердяем», висел такой же жёлтый бейдж.
Он держал сигарету большим и указательным пальцами. Когда огонёк подобрался к самому фильтру, зэк с силой выдохнул длинную струю дыма, бросил окурок в грязь и провёл ладонью по редеющим волосам.
— Ты подумай хорошенько.
— …
— Пак Син Ок — хрен без роду и племени. Хочешь подняться в Чонно — иди к местным.
— …
— Я о тебе, пацан, слышал, ещё когда ты в Пуам-доне крутился. С такими талантами — и чего до сих пор в шестёрках бегаешь?
Вместо ответа 227-й лишь горько усмехнулся.
«Бегать». Это слово для тех, кто может быстро сорваться с места и дать дёру. А если твои ноги намертво пригвождены к полу, будь ты хоть трижды ловким — никого не напугаешь.
Старший поднял прислонённые к стене вилы и продолжил:
— Мне ж просто обидно за тебя. Двадцать девять — самый расцвет сил. Не знаю уж, чё этот старикан задумал…
— Спасибо за добрые слова.
Ын Хён коротко поклонился, обрывая его на полуслове.
Во дворе завыл ледяной ветер. Старший, опираясь на черенок вил, прищурился. Из его груди вырвался тяжёлый вздох.
— Упрямый, сука.
— …
— Ладно. Подними голову. Больше не лезу.
— Спасибо.
Собеседник обиженно хмыкнул, а 227-й выпрямился и посмотрел ему в глаза.
Под коротко остриженными волосами открылось спокойное, но усталое лицо. Зэк цокнул языком, глядя на едва заметную улыбку парня.
Даже альфонс, обобравший какую-нибудь богатую дамочку, не выглядит так смазливо.
— Что, и бабы нет, чтоб встретила?
— …
— Вроде ж была какая-то, передачки носила.
— Нет.
Ответ прозвучал так резко, что остальные арестанты заржали.
Один из них, с бугристым лицом (за что и получил кличку Картошка), небрежно стряхнул пепел и встрял:
— Братан, не сыпь Ын Хёну соль на рану. Письма-то уже давно приходить перестали.
— Да неужто?
— Он же ей на каждое свидание от ворот поворот давал. Какая баба такое вытерпит?
227-й не проронил ни слова, продолжая курить. Огонёк сигареты вспыхивал ярче с каждой долгой затяжкой. Широкие плечи Ын Хёна заполняли тюремную робу до краёв, но сейчас казалось, что он рухнет от малейшего толчка.
Старший прищурился, изучая лицо парня, а затем легонько ткнул кулаком в его предплечье, бугрящееся мышцами от тяжёлого труда.
— Жалеешь?
— …Никак нет.
— И правильно, забей. Выйдешь — погуляешь. Я ж ни разу не видел, чтоб ты хотя бы передёрнул.
Пока они перекидывались пошлыми шутками и посмеивались, 227-й вяло улыбнулся.
Длинный столбик пепла обломился и беззвучно упал в грязь. Белый полевой цветок, распустившийся посреди свиного дерьма… Ын Хён вспомнил ту, что постоянно тревожила его мысли.
— Если передумаешь, дай знать.
227-й коротко кивнул и ухмыльнулся. На его лице наконец проступило что-то бандитское, хулиганское.
Все, кто орудовал здесь вилами, сгребая навоз, были примерными заключёнными. 227-й не исключение. Формально он сел за растрату, но все в тюрьме прекрасно знали: парень из группировки Пак Син Ока из Пхёнчхан-дона и мотает срок вместо старшего хённима.
И хотя приговор и срок были оговорены заранее, Ын Хён хотел выйти как можно скорее. Поэтому он беспрекословно слушался надзирателей и вёл себя тише воды ниже травы. Местные авторитеты не раз пытались его задеть — мол, бандит, а гордости ноль, — но он молча сносил все нападки.
Наградой за терпение стало условно-досрочное. Дата выхода, изначально назначенная на конец года, сдвинулась на пару недель.
Зэки, заехавшие вместе с ним, поздравляли Ын Хёна, но он оставался невозмутим. Услышав наивный вопрос молодого сокамерника: «Разве вы не этого хотели — поскорее выйти?», он лишь отвёл взгляд.
Оставалось всего два дня до УДО, но для него ничего не изменилось. 227-й, как обычно, добросовестно отработал смену, выпил кофе, которым угостил хозяин фермы, и вернулся в тюрьму на казённом микроавтобусе. Принял холодный душ и съел свой ужин до последней крошки.
Стоило ему вернуться в камеру и почистить зубы, как в дверях появился надзиратель.
— 227-й, на свидание.
Ын Хён растерянно заморгал.
Лишь когда конвоир рявкнул, поторапливая, он нехотя натянул обувь. Даже если собираешься отказаться от встречи, по правилам всё равно обязан дойти до комнаты свиданий.
Его шаг потерял былую лёгкость. Стараясь не обращать внимания на ноющую лодыжку, 227-й тяжело ступал по коридору, пытаясь выровнять сбившееся дыхание.
Это ты?
Может, ты снова стоишь там, сжимая нераспечатанные письма, которые тебе вернули, и вот-вот расплачешься, как в последний раз?
Ын Хён до боли закусил губу. Вполне возможно, что она решила прийти накануне его освобождения. Но он тут же мотнул головой, отгоняя эту мысль.
Комната свиданий была уже перед ним. Скорее всего, всё закончится, как и раньше: он просто развернётся и откажется от встречи.
Надзиратель открыл железную дверь. Ещё не переступив порог, закованный в наручники 227-й бросил взгляд на посетителя.
— …
Дыхание Ын Хёна выровнялось. По ту сторону стекла сидел мужчина. Длинноволосый парень, чья шевелюра закрывала шею — точь-в-точь как у самого Ын Хёна до ареста, — махал ему рукой и скалился в улыбке.
«Теперь ты приглядывай за Чхве Ын Хёном». Давние слова, похожие на дурной сон, всплыли в памяти, и 227-й шагнул в комнату. Он спокойно сел напротив толстого бронестекла с небольшими отверстиями для переговоров.
Раздался резкий звонок, возвещающий о начале свидания. Посетитель тут же понизил голос:
— Хорошо выглядите.
В отличие от измождённого, осунувшегося лица Ын Хёна, физиономия Чхиль Гу лоснилась от сытости.
Человек, в чьей преданности он бы никогда не усомнился, если бы в тот день, затаившись как крыса на чердаке, не подслушал чужой разговор.
Человек, который едва ли не кланялся в ноги, рассыпаясь в благодарностях за приказ убрать прежнего босса и занять его кресло.
227-й ледяным взглядом буравил его сквозь стекло. Чхиль Гу порылся в кармане, достал ключи от машины и звякнул ими.
— Метрах в двухстах от главных ворот есть табачный киоск. Машину оставлю там.
В его пальцах покачивался пластиковый брелок с логотипом Daewoo. Спрятав ключи обратно в карман, Чхиль Гу пожал плечами и добавил:
— И ещё. Вам надо будет кое-куда заехать.
— Сразу как выйду?
— Ага. Вообще-то я сам должен был поехать, но в последнее время по горло занят. Спасибо невестке.
Невестке.
227-й горько усмехнулся.
