— Подготовка идёт нормально?

— Какая там подготовка.

От жара голова была как в тумане, и он ляпнул первое, что пришло на ум. Пак Син Ок вместо ответа лишь выпустил кольцо сигарного дыма. Заметив недовольный выдох, Ын Хён поспешил загладить свою дерзость:

— Я же сирота, мне только свои дела закончить — и всё.

— Эй, пацан, ты чё несёшь? Какой ты сирота? Батя-то твой вот он, перед тобой.

К Пак Син Оку тут же вернулось благодушие. Он добродушно рассмеялся и стряхнул пепел с сигары. Ын Хён, сидевший, подавшись вперёд и уперев локти в колени, вяло улыбнулся в ответ.

Батя, значит.

Ын Хён вспомнил всех отцов, которые прошли через его жизнь. Первым был тот самый папаша, биологический отец, снабдивший его сперматозоидами.

Кто он? Наверное, даже баба, которая его родила, этого не знала. Потому и бросила младенца с не отпавшей пуповиной где-то на углу рынка.

Вполне закономерно он попал в приют. Получил фамилию директора, стал Ын Хёном, научился ходить и перестал носить подгузники.

«Он из детдома»

«Безотцовщина»

С младших классов эти слова прилипли к нему, как прозвища. И ведь не поспоришь — так оно и было, изменить это он не мог, поэтому просто смирился.

Но событие, потрясшее его до основания, пришло оттуда, откуда он совсем не ждал.

«Хён, директор зовёт»

Когда Чхве Ын Хён пошёл в среднюю школу, его стали вызывать к директору один-два раза в неделю. Требование было простым: стоять как кукла у окна в полутёмном кабинете.

Постояв так минут десять, не понимая зачем, он получал карманные деньги. Никаких побоев или странных просьб — лёгкий заработок.

Но в один из таких обычных дней порыв ветра проник в щель неплотно закрытого окна и распахнул штору. Кабинет залило ярким полуденным светом.

Чхве Ын Хён никогда не забудет ту жажду крови, которую испытал в тот день. Взгляд седовласого директора, похотливо облизывающий его хрупкий силуэт, раскрасневшееся лицо и пухлая рука, судорожно дергающаяся в паху.

«Теперь зови меня отцом»

Застигнутый за рукоблудием, директор даже не смутился. Бесстыжий ублюдок, казалось, даже обрадовался: он стал держать Ын Хёна поближе к себе и давать мелкие поручения.

Когда Ын Хён надел чёрную школьную форму-гакуран, эти поручения стали затягиваться допоздна. К концу своего семнадцатилетия он узнал, что директор — помешанный на азартных играх лудоман.

«Сынок, батя сегодня сорвал куш»

С какого-то момента директор стал ходить на игру в компании какого-то мужика с невыразительным лицом, а возвращался с пачками денег. Интуиция подсказывала Ын Хёну: этот мужик, отстёгивавший ему тридцать тысяч на сигареты, — шулер.

И в ту ночь, когда этот мужик попытался залезть ему в штаны, в ночь, когда ярко светила полная луна… Чхве Ын Хён совершил своё первое убийство.

«Чё такое?»

Перед Пак Син Оком, выходившим из подпольного казино, внезапно вырос подросток. Опрятно одетый в форму с военного дела, он слегка поклонился и спокойно произнёс:

«Мой батя… проявил неуважение»

В одной руке парень держал тяжелую спортивную сумку, набитую деньгами. В другой — бледную, отрубленную по запястье руку шулера.

Длинная челка лезла ему в глаза, но сверкающий из-под неё взгляд был абсолютно спокойным. На пятнистой форме виднелось лишь несколько капель крови.

Семнадцать, почти восемнадцать лет. Что тогда разглядел в нём Пак Син Ок?

Ын Хён сел в его машину, и они долго ехали в ночи. Когда его уже начало укачивать, они приехали к небольшому буддийскому храму. Там один старый монах долго рассматривал его лицо со всех сторон.

«И откуда только взялся этот острый клинок? Используй его с умом»

«Истинно так, монах»

«Он не доживёт до тридцати»

Ын Хён растерянно захлопал глазами.

Что этот ублюдок несёт прямо в лицо живому человеку?

Налившиеся кровью глаза подростка угрожающе уставились на монаха. Но тот, сохраняя безмятежность и ни капли не смутившись, продолжил сыпать проклятиями:

«Жизни после тридцати у него нет. Вообще не вижу»

Затем монах слабо махнул рукой Пак Син Оку, и когда тот подошёл, что-то зашептал ему на ухо.

После недолгого разговора монах сложил руки в молитве и удалился. Пак Син Ок поклонился ему глубоко, в самый пояс. Глядя в спину монаху, Ын Хён хотел было возмутиться:

«Что за херню несёт этот лысый хрен? В лицо живому человеку такие гадости говорит!»

Ему хотелось пожаловаться, как капризному ребёнку, но Пак Син Ок лишь ободряюще похлопал его по плечу:

«Слова монаха всегда сбываются»

«…»

«Обещаю, дальше будешь жить весело»

«Считай меня батей». Пак Син Ок похлопал Ын Хёна по окрепшей спине.

Ын Хён впал в ступор и приоткрыл рот. Отец. Опять отец. Какой ещё вред мне причинит этот отец?

Но Пак Син Ок действительно взял его под крыло: кормил и растил. Едва Ын Хёну исполнилось двадцать, его пустили в дело. Обладая железной хваткой, мастерством и благосклонностью босса, он быстро стал влиятельной фигурой — это было лишь вопросом времени.

Конечно, находились те, кто пытался его подсидеть, ссылаясь на его внешность или возраст. В такие моменты Чхве Ын Хён действовал ещё более жестоко, обрастая пугающими слухами. Это был способ выжить, не зависящий от его воли.

«Эй, прислуга! У нас же есть аспирин? Дай-ка начальнику Чхве таблетку»

Пак Син Оку до жути нравилась бессмысленная жестокость Чхве Ын Хёна. Он заботился о нём так тепло, будто Ын Хён был его старшим, поздним сыном. Из всех трёх отцов Пак Син Ок оказался ближе всего к пониманию этого слова.

Чхве Ын Хён делал всё, что приказывал Пак Син Ок. Сказано убить — убивал. При наборе новых людей в организацию их, по приказу босса, показывали старому монаху. Ын Хён сомневался в этом, но выбора не было. Ведь…

Слова монаха сбывались всегда, до единого. Ын Хён когда-то усмехался над бреднями про то, что парень без прав разобьётся на машине в двадцать пять, а здоровяк вдвое крупнее него умрёт от болезни в двадцать три.

Но когда он смотрел на пьяного парня, красиво вылетевшего с мотоцикла, и тупо высчитывал, сколько же ему лет, его осенило: тот здоровяк, что в прошлом году внезапно помер от острого лейкоза, как раз был двадцатитрёхлетним.

Поэтому у него не было причин не верить пророчеству, похожему на проклятие, о том, что он умрёт в тридцать. Он свято в это верил.

До недавнего времени.

* * *

— Чё пялишься?

— …Я хотела забрать чашку.

Молодая служанка суетилась вокруг, раздражая своим присутствием. Ын Хён недовольно бросил упрёк и залпом проглотил аспирин. Перед воспалёнными от жара глазами всё плыло.

Горло першило уже несколько дней, но он не хотел показывать слабость: в больницу не пошёл и таблетки не пил. В итоге свалился с сильной лихорадкой. Впрочем, пару дней поваляется и всё пройдёт.

— Эй, послушайте. Подождите минутку.

Служанка, заметив его состояние, вела себя слишком назойливо. Причитала, что если не высушить голову, будет вонять, и осторожно промокала ему волосы сухим полотенцем.

Чхве Ын Хён никогда не жаловался на здоровье ни коллегам, ни самому боссу. А тут позволил чужой девчонке, да ещё и служанке, за собой ухаживать.

Отстань. Это слово вертелось на кончике языка, но у него не было сил даже поднять севший голос. С другой стороны, Ын Хён был удивлён: ощущение того, что о нём заботятся, оказалось не таким уж и противным.

— А вы… скольких людей убили?

От этих слов проясняющееся сознание снова заволокло туманом.

Уязвлённое самолюбие? Ему показалось, будто его спросили: «Сколько дней тебе осталось?»

Ын Хён медленно повернул голову и посмотрел назад. Круглолицая, наивная девчонка моргала, глядя на него с любопытством.

Тебя только такие вещи интересуют. Прикрываясь тем, что мне всё равно скоро помирать, тебе даже не интересно, каково это — жить, орудуя ножом.

Ответ прозвучал неоправданно грубо:

— Есть кого заказать?

— А, нет.

— Я дорого беру.

— У… у меня нет никого, кого бы я хотела убить.

— А чё тогда спрашиваешь?

Она запиналась, но всё равно дерзко огрызалась. Служанка надула губы и пробормотала в свою защиту:

— Нельзя, что ли?

И то верно. Спрашивать не преступление. Что толку на тебя злиться? Сам виноват, что жил как попало, поверив болтовне лысого хрена.

Ын Хён выхватил у неё полотенце.

— Хватит. Иди отсюда.

Служанка кивнула и поспешно скрылась. Глядя ей вслед, Ын Хёну вдруг захотелось крикнуть:

Я не умру. Говорят, что не умру.

Когда он был на грани безумия от бесконечных кошмаров и бессонницы, он, словно за последнюю соломинку, ухватился за известную шаманку. Та сказала, что отец сократил ему жизнь, но вообще-то на роду ему написано жить долго.

Надо только отсидеть. Если переждать два полных года за крепкими стенами, какая-то женщина заберёт его смерть на себя.

А после этого у него появится та, что будет верна ему до конца дней. Они нарожают детей и будут жить долго и счастливо.

Он не был уверен в этом на все сто. Возможно, он просто потратит впустую два года из оставшихся трёх. Кто из них прав — старый монах или шаманка, — время покажет. Само собой, Пак Син Оку, который молился на слова монаха, он и слова не сказал. Надежда, идущая вразрез с пророчеством, приравнивалась к измене.

Размышляя о своей дерьмовой судьбе, он почему-то решил сорвать зло на ни в чём не повинной служанке:

— За собой следи, а не о других беспокойся. Если у девки будут шрамы на видном месте, замуж не выйдет.