Щёлк. Входная дверь захлопнулась, и со стороны кухни послышались торопливые шаги служанки.
— Председатель уже уехал?
— Угу.
— Накрыть вам что-нибудь другое?
— Не надо. Давай это.
Суп с кимчи и лапшой, или как там его… Ын Хён устало опустил голову, проведя сухой ладонью по шее и коротким волосам на затылке. Служанка, заворожённо наблюдавшая за ним, вдруг встрепенулась и бросилась обратно на кухню.
Ын Хён, шаркая ногами, добрёл до дивана и плюхнулся на него. Когда-то это было излюбленным местом Пак Син Ока. Ын Хён хотел было послать служанку за сигаретами, но с кухни доносилась такая возня, что он лишь цокнул языком и передумал.
Делать нечего, пришлось достать из внутреннего кармана пиджака сигареты двухлетней давности. Зажав в губах потерявший упругость фильтр, он щёлкнул зажигалкой Dupont, оставшейся от председателя. Табак начал медленно тлеть, а затем погас.
И всё-таки на вкус они были пиздец какие омерзительные. Его недовольный взгляд упал на драконью морду, напечатанную на пачке. Я и раньше-то эту дрянь не курил, а уж после двух лет выдержки — и подавно.
Даже сейчас, вспоминая историю с «Кобуксоном», он поражался её абсурдности. Эта её жалкая месть мучает Чхве Ын Хёна вот уже два года. Чем не успешная вендетта?
Из уголков губ, изогнувшихся в слабой усмешке, вырвались клубы белого дыма.
Ын Хён придвинул хрустальную пепельницу и затушил едва начатую сигарету. Бессильно надломленный окурок торчал в стекле, напоминая воткнутый в землю меч побеждённого генерала.
Растерял всю былую хватку. Прям как кое-кто.
В его чёрных глазах сгустился мрак.
— Всё готово, идите есть, — позвала служанка, и Ын Хён поднялся с дивана.
Как только он сел за стол, перед ним поставили исходящую паром тарелку. Он догадывался, что его ждёт, но при виде красного варева всё равно едва заметно поморщился.
Мутный красноватый бульон, в котором хаотично плавали зёрна риса, кусочки ттока, ломтики кимчи и стебли пророщенной сои…
Выглядит как свиное пойло.
Стоило ему об этом подумать, как в нос тут же ударил фантомный едкий запах свиного дерьма.
Отбив аппетит одним только видом еды, Ын Хён не спешил браться за ложку, поджидая служанку. Но сколько он ни ждал, девчонка так и не высунула носа из кухни, продолжая там чем-то шуршать.
Положила приборы только для меня, а сама чем занята?
Ын Хён недовольно окликнул её:
— Эй.
— Да?
— Сама не ешь?
— Я?
Служанка по пояс высунулась из ярко освещённой кухни. Ын Хён промолчал, сверля взглядом поднимающийся от бульона пар. Девчонка смущённо забегала глазами.
— Я отдельно ем, на кухне.
— Не неси чушь, иди сюда…
— Ми Ок, ты дома?
Внезапно входная дверь с грохотом распахнулась, и раздался усталый женский стон. Зашуршали пакеты, со стуком полетели на пол туфли.
Было в этом что-то странное. Звуки отдавались так близко, словно звучали прямо над ухом.
— Хозяйка вернулась! — с улыбкой прощебетала Ми Ок и выбежала в прихожую.
Хозяйка? Наверное, та самая невестка. По-хорошему, надо бы встать и поклониться.
Но кожа вдруг покрылась мурашками, а тело словно парализовало. Ын Хён изо всех сил старался не оборачиваться, до боли зажмурившись.
Послышались лёгкие шаги — женщина вошла в гостиную. Шлёпанье тапочек напоминало мягкое цоканье собачьих лапок по паркету. Вот она со вздохом опустилась на диван, вот тихо зевнула — и каждый звук бил его по оголённым нервам.
— А председатель где?
— Уехал со старшей хозяйкой. Вы будете ужинать?
— А что на ужин?
— Суп с кимчи.
— Буду.
Невестка болтала со служанкой на удивление по-свойски, а у Чхве Ын Хёна внутри всё походело. Пустой желудок скручивало в тугой узел.
— М-м? Ми Ок, у нас кто-то был? Что это за сигареты?
Женщина, сжав пачку в руке, подошла ближе, шаркая тапочками. Заметив мужскую спину, она замерла.
Хрусь. Неужели хрупкая женская ладошка могла с таким звуком смять картонную пачку? Ын Хён крепко зажмурился и тяжело выдохнул.
Какого хрена тут происходило, пока я чалился на зоне?
Шух, шух. Шелест ткани становился всё ближе. Женщина на мгновение замерла в замешательстве, но затем невозмутимо подошла к противоположному краю стола, отодвинула стул и села. Ын Хён прищурился, опустив взгляд на столешницу.
Короткие пухлые пальцы, ногти покрыты ярко-красным лаком; на каждом — броские золотые и нефритовые кольца. На рукавах её белого шёлкового чогори роскошно цвели вышитые бледно-жёлтые камелии.
Он медленно поднял взгляд. Её глаза цвета мышиной шёрстки блестели, словно она вот-вот собиралась что-то сказать.
С точёных губ мужчины сорвался судорожный вздох. Что-то пошло не так. Совсем не так, блядь.
Её же звали Эри.
Её имя — Эри.
* * *
— Невестка…
— Да выхожу я, выхожу! — раздражённо бросила Хён Нам, покусывая кончик карандаша.
Сказала же, что иду, чего подгонять-то?
Ругаясь сквозь зубы, она не отрывала взгляда от текста. Что за бред тут написан? Она снова и снова перечитывала одни и те же строчки.
Вперив злой взгляд в абзац размером с пол-ладони, Хён Нам швырнула карандаш на книгу и вскочила.
Она сбросила шёлковое платье без рукавов и, оставшись в одном белье, рывком распахнула дверцы шкафа. Внутри плотными рядами висели новые вещи с нетронутыми бирками, но её «рабочая одежда» была строго определена.
Приподнявшись на носки, Хён Нам достала вешалку с белоснежной юбкой-чхима и чогори. Пальцы привычно завязали на груди длинную ленту-корым.
Посмотревшись в ростовое зеркало, она расправила плечи и поправила белоснежный воротничок. Волосы туго стянуты в высокий пучок — ни единой выбившейся пряди.
Вылитая шаманка.
Глядя на своё круглое лицо, совершенно не подходившее к этому наряду, она уныло вздохнула.
В шкафу помимо белых ханбоков висели ярко-жёлтые, нефритовые, цвета индиго и многие другие. Оказаться заброшенной в эпоху Чосон за пару лет до наступления двадцать первого века — то ещё удовольствие.
Но именно этот наряд служил волшебным заклинанием, превращавшим Сим Хён Нам в Сим Эри. На её недавние жалобы — мол, в мире полно красивой одежды, почему именно ханбок? — Пак Син Ок ответил одной фразой, мигом заставившей её замолчать:
«Если ты будешь выглядеть как простушка, разве тебя кто-то послушает?»
И правда, при виде глянцевого шёлка, роскошной вышивки и золотого тиснения никто не смел вести себя с ней фамильярно. Эта одежда стала для неё бронёй, подаренной председателем.
Хён Нам перестала ныть. Она ни за что не хотела снова оказаться в шкуре девки на побегушках, которую ни во что не ставят.
Плюхнувшись перед туалетным столиком, она поспешно открыла тушь. Приоткрыв рот и полуприкрыв глаза, слой за слоем нанесла на ресницы густую чёрную краску.
И, наконец, густо накрасила губы ярко-красной помадой, скрывая их родной бледно-розовый цвет. Чмокнув губами, чтобы растереть пигмент, она уставилась в зеркало на совершенно незнакомую женщину.
Засмотревшись на эту искусственную яркость, она вздрогнула от резкого стука в дверь.
Да иду я, иду!
Хён Нам недовольно фыркнула и небрежно перекинула через руку валявшуюся на кровати меховую шубу.
— Ах да.
Потянувшись к двери, она вдруг заметила бардак на столе. Неловко придерживая шубу, Хён Нам захлопнула раскрытый учебник.
На обложке тетради корявым почерком было выведено: «Собственность Эри».
Она безжалостно задвинула тетрадь глубоко под стол. Затем поспешно расставила по местам дорогие флаконы духов, которые до этого сдвинула на край. Лишь стерев все следы учёбы, Сим Хён Нам окончательно превратилась в Сим Эри.
Распахнув дверь спальни, Эри смерила стоявшего в коридоре Чхиль Гу испепеляющим взглядом — точно так, как и подобало высокомерной Эри. Тот, не переставая мерзко хихикать, услужливо предложил ей локоть.
Чё лыбишься, придурок? — с отвращением подумала она.
* * *
Слухи о том, что председатель Пак потерял голову от новой любовницы, давно перестали быть тайной.
Сим Эри вовсе не сразу запала старику в душу. Ещё когда она была просто Сим Хён Нам, в те времена, когда ей больше хотелось умереть, чем жить, один человек сказал: «Раз другие живут, то и ты сможешь».
Заставил поверить в себя, скрепил обещание мизинцем, а сам загремел в тюрьму.
Оставшись одна, она чувствовала себя преданной и брошенной. Часто плакала, слушая кассеты Патти Ким. «Знает ли кто-нибудь этого человека?» — пелось в песне, и Хён Нам отчаянно молилась, чтобы он вернулся.
Единственным лучом надежды оставалось то, что сел он не за убийство или тяжкие телесные, а за растрату. Всего на два года.
Уж два года-то я точно смогу продержаться, пока он не выйдет.
