Высказав все, что было на душе, Петра вернулась было к еде, но, бросив взгляд на тарелку, тяжело вздохнула.
— И как тебе такой ужин? — спросила она. — Нам задали такую зубодробительную задачу, а кормить кто будет? Откуда силы брать? Неужели здесь нет нормальной еды, вроде тушеной баранины?
Проходивший мимо Драконис услышал ее жалобы. Склонившись к самому уху Петры, он с ядовитой усмешкой процедил:
— Мне почудилось, будто где-то заголосил дикий вепрь, а это всего лишь ты. Видно, в Стоунгарде принцесс не учат соблюдать приличия за столом.
Петра, все еще хмуро смотревшая в тарелку, вспыхнула до кончиков ушей.
— Что ты несешь? Тебе самому бы не мешало поучиться манерам. Шел бы ты своей дорогой, а? — она резко развернулась, тяжело дыша от негодования. Лицо ее раскраснелось и стало похожим на наливное яблоко.
— Я лишь к тому, Петра... — Драконис смерил ее пристальным взглядом и едва заметно улыбнулся. В его кроваво-красных глазах зажегся жестокий, холодный блеск — так хищник смотрит на добычу, которая сама запуталась в силках. — Будь я на твоем месте, я бы не капризничал, а с благодарностью принимал то, что дают.
С подлой ухмылкой Драконис указал пальцем на Элио, который сидел напротив Петры, бок о бок с Аркином.
— Посмотри на него. На этого нищего принца, за которого тебя выдают замуж. Взгляни, как он ест: все принимает с благодарностью и помалкивает.
Тонкая бледная рука, только что запихивавшая в рот кусок инжира, замерла. Элио затравленно повел глазами и низко опустил голову. Перед ним стояла пустая миска из-под каши, а вокруг были небрежно рассыпаны хлебные крошки.
— И такой он мне даже нравится. Сразу видно — знает свое место.
— Элио! — сквозь зубы пристыдила его Петра.
Юноша неловко сжал испачканные фруктовым соком пальцы и поспешил спрятать руки под стол. Он замер, не решаясь поднять головы, так что остальным оставалось смотреть на его покрасневшую от стыда шею. Лицо Элио надолго скрыла густая тень.
— Дивная, право, парочка, — продолжал измываться Драконис. — Один ест как свинья, а сам костлявый, точно рыбный скелет. А его невеста вечно недовольна едой, хотя телом — настоящая гора.
— Заткнись! — не выдержав, Петра с силой грохнула кулаком по столу и вскочила. Она решительно шагнула к Драконису и яростно уставилась на принца огня.
— Драконис из Игнинофа, ты оскорбил мою страну и принца Вейлона. Если ты не извинишься прилюдно, я отправлю письмо на родину и сообщу о твоем поведении.
— Ха! И что же ты мне сделаешь? — фыркнул Драконис, оглядываясь по сторонам. Он и не думал раскаиваться — напротив, в нем явно читалось желание еще сильнее унизить Петру и Элио.
Петра не улыбалась. Словно скала, она непоколебимо стояла на своем, требуя извинений.
— Повторяю: я будущая правительница Стоунгарда. Ты тоже, если не случится ничего непредвиденного, займешь трон Игнинофа. Раздувать вражду между нашими землями — глупость, которая дорого обойдется обоим.
— Ах, ну конечно. Союзы, добрососедство... все в таком духе, — Драконис говорил безупречно на общем языке, однако в его глубоком, рокочущем голосе сквозило пугающее, первобытное отчуждение. Он насмешливо шагнул к ней. Кроваво-красные глаза опасно блеснули. — До чего же ты наивна, принцесса Стоунгарда.
Воздух вокруг них начал нагреваться — казалось, невидимый жар коснулся кожи. Драконис медленно обошел Петру; его взгляд, острый и вкрадчивый, напоминал взгляд огромного ящера, следящего за жертвой.
— Неужели ты и вправду считаешь, что мы с тобой равны? М-м? — Свечи в обеденном зале дрогнули, будто откликаясь на его голос.
— В Вейлоне давно научились смотреть правде в глаза. Они пресмыкаются перед нами, не зная, куда деться от страха. А вот в Стоунгарде, похоже, до сих пор не поняли, как обстоят дела. Что ж с вами делать?..
Ухмылка на его лице стала еще шире. Остальные принцы и принцессы затаили дыхание; некоторые, не скрывая неловкости, отвели глаза. Петра стояла неподвижно, но ее сжатые кулаки мелко дрожали.
— Скажи мне, Петра, ты хоть раз задумывалась, что чувствует принц Вейлона? Каково быть помолвленным с женщиной, к которой он не испытывает ничего?
Никто не проронил ни слова, но взгляды всех присутствующих невольно сошлись на одном человеке. Принц Элио так и не поднял головы, храня молчание. Петра обернулась к нему, и в ее глазах отразилось смятение.
— Должно быть, тебе частенько твердят, что ты слепа к очевидному. Никудышная из тебя выйдет правительница: одного голого упрямства тут мало.
По мере того как Драконис изливал яд, обстановка в зале становилась все более гнетущей. Те немногие слуги, что оставались в трапезной, тревожно переглянулись и поспешили незаметно удалиться.
«Проклятье…» Аркин до боли закусил губу. В груди бушевала ярость, испытывая его благоразумие на прочность. Ему до безумия хотелось разбить эту надменную ухмылку, заставить наглеца заткнуться раз и навсегда. Но он и так был загнан в угол. Если в Солинар дойдет весть, что принц ввязался в драку в первый же день, все станет только хуже. Плечи Аркина окаменели от напряжения, пальцы мертвой хваткой вцепились в край стола.
Неужели он должен просто смотреть на это и терпеть?
В то мгновение, когда его ярость готова была выплеснуться через край, атмосфера в зале неуловимо переменилась. По трапезной разлился густой, сладкий и дурманящий аромат. Из ниоткуда между Драконисом и Петрой изящно скользнула тонкая фигура.
— Драконис, принц Игнинофа.
Перед ними стояла Нефетия. Повелительница пустыни явилась столь бесшумно, будто соткалась прямо из крупиц золотого песка.
— Я-то думала, ты всего лишь распутник, но оказалось, что твое нутро прогнило до самого основания.
Аркин, забыв как дышать, во все глаза смотрел на нее. Нефетия слегка склонила голову набок, заглядывая Драконису в лицо. В ее взгляде сквозил лед.
— Еще утром, едва завидев меня, ты поспешил рассыпаться в льстивых речах, надеясь затащить меня в постель. Твое заискивание выглядело столь жалко и убого, что ты напомнил мне грошового портового наложника.
По залу пронесся шепот. Маска надменного величия мгновенно слетела с Дракониса: его челюсти судорожно сомкнулись, а лицо уродливо перекосилось от ярости.
***
Это случилось, когда люди принцессы Нефетии только вступили на территорию храма.
Пышная процессия царства Кефет, едва миновав мраморную арку, внезапно замедлила ход и пришла в беспорядок. Музыканты, весело игравшие до этого, стали переглядываться, сбиваясь с ритма. Дробь барабанов сделалась рваной, флейты фальшиво замерли на полутонах, и в конце концов веселый мотив окончательно рассыпался нестройным, режущим слух диссонансом.
Причиной заминки была сама Нефетия.
Принцесса то и дело отодвигала занавески паланкина, выглядывая наружу. Слуга, возглавлявший шествие, разволновался, решив, что она что-то обронила. Он шел впереди, то и дело оглядываясь: принцесса не приказывала остановиться, но все к тому шло.
Однако истинные муки претерпевали носильщики. Как и приличествует закаленным мужам Кефета, они хранили гордое молчание, расправив плечи, но на их висках и лбах уже вздулись вены. Эти верные слуги без колебаний шагнули бы ради своей госпожи в бушующее пламя, но преодолеть затяжной, крутой подъем от самого побережья, а затем застыть под испепеляющим зноем под весом массивных носилок из чистого золота и слоновой кости — это было испытание на грани человеческих сил.
— Что с ней такое? — спросил один из музыкантов.
— Кто знает. Ищет что-то? — предположил другой.
Принцесса действительно не находила себе места: белые полотна колыхались от ее резких движений, а порой ее изящная рука проскальзывала сквозь щель, неопределенно указывая в сторону. Пытаясь угадать волю повелительницы, свита замедляла шаг, отчего некогда безупречный строй окончательно разваливался.
Впрочем, Нефетии не было дела до чужого удобства. Ее золотистые глаза лихорадочно обшаривали кишащее внизу людское море. Она упрямо пыталась отыскать среди паломников того самого золотоволосого принца, но тот словно сквозь землю провалился.
А ведь она могла поклясться, что еще мгновение назад видела его — высокая фигура и яркие, светлые волосы отчетливо выделялись в пестрой толпе. Ей даже показалось, что его пронзительные синие глаза смотрели прямо на нее.
