Контент удален!

Она знала, как призрачны сладкие мужские слова. Даже мужчина, что строил из себя праведника, будто не стерпит и крупицы мировой несправедливости, оставив дома беременную жену, идёт к другой и твердит: ты одна у меня, такого чувства я ещё не испытывал. Готовый, кажется, отдать хоть печень, хоть желчный пузырь, а стоит предложить ему покончить с браком без любви и зажить втроём, пусть и в нужде, дружно да ладно, — прикидывается, будто ни при чём, и даёт дёру. Таково это животное — мужчина.

Обращается с тобой бережно, точно с богиней, а отвернётся — и ищет изъян, чтобы втоптать в грязь; повторяет слова, что говорил другой женщине, и легко лжёт, будто всё у него впервые.

Так вели себя и мужчины, у которых было куда меньше, чем у Чон У Гона, и которые в подмётки ему не годились.

Ын Ха отстранила прильнувшего к ней мужчину, заставив его выпрямиться.

— Нравлюсь, значит… Вы, Чон У Гон, тоже совсем не в своём уме.

— Ын Ха.

Он снова хотел схватить её, и Ын Ха оттолкнула его и попятилась.

— Опомнитесь. Что за речи — женщине, с которой спите за деньги. Вы что, забыли, как мы вообще познакомились?

— Всё же не так это было… — не скрывая раненого взгляда, проговорил Чон У Гон. — Ведь не так это, Ко Ын Ха.

Она не понимала, отчего он ранен. От его взгляда, боль в котором была так остра, словно его ткнули раскалённым прутом, Ын Ха, посмотрев на него, отвела глаза.

— Что значит «не так»… Вы же дали мне выбор. Отель или вот это, у вас. В итоге поехали ко мне, но какая разница: где бы это ни было, кроме постели, кроме секса, других вариантов между нами не было.

Он обошёлся с ней просто как с купленной шлюхой. Протянул карту с лимитом в восемьдесят миллионов вон и предложил снять офистель.

То с ней обращались как с самой грязной и распутной на свете, а теперь вдруг — нравится. Нет, любит.

Она была не настолько глупа, чтобы, не разбирая, кидаться на слова богатого мужчины, на миг поддавшегося пылу.

— Я знаю, что кое в чём вас не так понял. Была ли то связь с Ким Хан Су или что-то ещё — но у нас ведь не отношения ради денег. Разве нет? И со мной тоже… Вы ни разу не воспользовались картой, что я дал. Нет — вы вообще толком не смотрите на то, что я даю.

Чон У Гон стиснул руку, снова протянутую было к её плечам.

— Сперва думал: может, мало даю, может, вещи не по вкусу, что же подарить, чтоб обрадовалась. Что же другие сволочи дарили, раз так…

— …

— А присмотрелся — кроме телефона, вы ничего и не приняли. Да и его — потому что я его разбил.

Как он и сказал, она напоказ изображала жалкую бедность. Ничего, что он давал, брать не хотела.

— Зачем вы так? Да, я ошибался, но и вы, Ко Ын Ха, ни разу толком не объяснили. Пока я вёл себя как последняя дрянь, почему не сказали, что всё не так?

— Просто потому, что мне всё равно…

Сглотнув всухую и придавив бьющееся против воли сердце, она подняла голову. Глядя в умоляющие глаза Чон У Гона, Ын Ха проговорила как о чём-то пустяковом:

— Мне всё равно, кем вы меня считаете. Шлюха я или святая в вашей голове — мне неинтересно и не моё дело. Кто вы такой, чтобы мне ради вас стараться?

От его страстных слов, а ещё больше от жаркого взгляда у неё мутилось в голове, и Ын Ха нарочно говорила ещё холоднее.

— Чон У Гон, вы для меня — никто.

От её равнодушных, холодных слов красивое лицо помрачнело так, что стало почти жалким. Ын Ха смотрела, как его умоляющие глаза раскалываются от боли. И этот мучительный взгляд будто доказывал искренность его чувств. Поглядев на мужественный подбородок, стиснутый, словно он терпит боль, она через силу отвела взгляд.

— Люди ведь всегда болтают что вздумается. Правда это или нет — если им по вкусу, они в это и верят. Как тут каждому всё объяснишь.

— …

— Вот я и оставила их думать что угодно. Потому что вы для меня — так, мимолётный человек, не особо важный. Уедете учиться за границу, дослужитесь до совета директоров — всё равно мы скоро расстанемся, вот и лень было убого оправдываться. От силы месяц-другой — на том и кончится. А, кстати, как раз столько и вышло.

Даже не влипни она грязно в историю с Хан Су, эти отношения всё равно оборвались бы, продлившись примерно столько.

— Значит, никто…

Его голос был хриплым, как скрежет железа.

— Раз никто, раз встречаться от силы месяц-другой, вы просто и оставили меня думать что вздумается.

На его повторяющий, будто пережёвывающий вопрос Ын Ха усмехнулась ему.

— Не думайте об этом слишком много. Какая тут ещё может быть причина.

Наверное, Чон У Гону, хоть умри и воскресни, её не понять. Ведь и сама Ын Ха себя не понимала.

С самого начала, как ни тянуло, надо было его оттолкнуть. Прекрасно зная, чем всё кончится, с чего она взяла, что сумеет распробовать разок-другой — и на том остановиться? По какой-то пустячной причине — что кончиться ничем слишком уж досадно — зачем она ступила в эту муку.

Она знала, что с Чон У Гоном они не пара. Знала — и, соблазнившись, поддавшись любопытству, воспользовалась учинённым им насилием как поводом и, будто бы нехотя, впуталась.

Сперва она наверняка могла сказать, но чем дальше, тем труднее было объяснить ему, кто такой Хан Су.

Раз догадка Чон У Гона неверна, раз она не взяла ни гроша, можно было тешить себя моральной победой. Мол, не продавала тело за какие-то деньги, так что это ты, заблуждающийся, — дрянь. Под шквалом его щедрот держаться этого становилось всё труднее, и всё же говорить правду ей не хотелось.

Внебрачное дитя. Незаконнорождённая. Ребёнок, которого хочется спрятать, как грязь на копчике.

Отец, который, пока её принимали за шлюху, за содержанку, делал вид, что ни при чём, и, думая лишь о своём лице, сбежал. И Ким Чжу Хи, что расхаживает, хвастаясь сумками ценой в миллионы вон, полученными от этого отца.

Раз за разом вспоминая себя — как с обшарпанной сумкой, тайком встретившись с отцом, просила купить сумку и ей, — она глубоко-глубоко хоронила правду в груди.

Она не хотела, чтобы вскрылись комплекс неполноценности, ущербность, что она выказала перед Ким Чжу Хи, и жалкое самолюбие, что раз за разом рушится о неодолимое, как ни старайся жить.

И когда Хан Су — тот, из-за кого её звали содержанкой старика, — желая выдать Ким Чжу Хи в семью чеболя, даже под презрительными взглядами бесцеремонно первым завёл с Чон У Гоном разговор о том, что надо бы как-нибудь вместе поесть, Ын Ха, притворяясь беспечной и безразличной, в одиночку снова и снова гасила в себе чувства.

Она не могла сказать, потому что не хотела показывать Чон У Гону своё дно.

Потому что горсть достоинства, которая в итоге останется ей, была куда важнее желания выглядеть достойной женщиной в глазах Чон У Гона, который скоро уйдёт.

— Значит, никто…

Сглотнув и снова будто пережевав это, он поднял голову.

— И до сих пор — никто? Пусть в начале и было ничто, но всё же… Ведь не то чтобы я вам противен. Начнём с самого начала. Я буду стараться лучше. Я всё сделаю. Скажете умолять — буду умолять, скажете ползать — буду ползать, всё что угодно…

Умоляющий Чон У Гон странным образом не выглядел жалко. Оттого, что он от рождения человек, стоящий наверху, даже удерживая женщину без чувств, он будто давал ей ещё один шанс. А убого и жалко становилось словно бы только ей самой, стоящей перед ним, будто это она упрямится сверх всякого смысла.

— Дайте мне хоть щёлочку. Прошу, не отталкивайте так, взгляните на меня.

Его мольба была так сладка, что Ын Ха, глотая всё сочащуюся тоску, горько усмехнулась.

— Хватит уже. Мы же условились: расставаясь, без обид пожелать друг другу счастья. Другого вы не сдержали, но хоть это, верю, сдержите.

Когда она отцепила его руку от чемодана, он тут же поймал её запястье. Она попыталась вырваться, а его рука отчаянно снова вцепилась.

— Прошу, не уходите. Куда вы в такую ночь? Если вы скажете «нет», я и пальцем не трону, нет, я лучше сам уйду — просто…

— Чон У Гон, вы совсем не понимаете по-человечески. Правда, так вот липнуть…

Она нарочно сказала резче, будто он ей окончательно опостылел, но Чон У Гон, вместо того чтобы отпустить, вцепился ещё крепче.

— Я так закончить не могу. Вот так внезапно, нет, как угодно, — но я не могу с вами закончить!

На его повысившийся голос она сглотнула. Из раненого, разбитого взгляда хлынул нестерпимый жар. Прищуренный лишь с одной стороны глаз был, как всегда, притягателен. Хотя ощущение было совсем не то, что когда он смеётся.

Ын Ха протянула руку и коснулась уголка глаза Чон У Гона.

— Не можете закончить… Так ведь всё уже кончено. Нет, мы и не начинали.

«Мы с вами — никто, говорю же», — вбивая этим последний гвоздь, произнесла Ын Ха, и в красивых глазах Чон У Гона наконец проступила краснота. Мужественно-красивые уголки глаз мучительно исказились.

— Бля, откуда столько жестокости…

— …

— Может, вы всё-таки взглянете на меня? Мне так больно, хоть умри…

Ын Ха, глядя в покрасневшие, сдерживающие слёзы глаза Чон У Гона, силилась дышать. Прикусила губу, но, испугавшись, что выдаст рвущиеся чувства, снова разжала.

Возможно ли, чтобы кто-то так тебя раскачивал? Хотелось просто ни о чём не думать, забыть про гордость и про будущую боль — и просто закрыть глаза.

Этот мужчина готов на такое — и этого мало? Чон У Гон, у которого всего в достатке, вот так пылко изнывает — разве этого не довольно? Была в ней и та, что так думала.

Как Чон Э — с Хан Су. Как мать, что всякий раз, когда могла зажить лучше, оседала перед Хан Су, перед малолетней дочерью. Живя жизнью ещё более убогой и невзрачной, она тревожится о ветре, мимоходом задевающем блистательную жизнь мужчины перед ней.

Этот мужчина немного помучается и скоро встретит женщину красивее её, из хорошей семьи, без надлома, и, попытавшись вспомнить, чего он так цеплялся за какую-то там Ко Ын Ха, забудет. Отчего же она, которая всю жизнь будет снова и снова оглядываться на этот миг, жалеет Чон У Гона?

Мужчины всегда обращались с ней как с трофеем. Не самый лучший ею завладевал, а завладевший становился самым лучшим. Даже не любя по-настоящему, даже не интересуясь ею, каждый хоть раз да хотел заполучить.

Но этот мужчина был другим. Для него она была низменным любопытством, лакомством на время. Пока в новинку — кажется особенной, но, упившись до пресыщения, он в какой-то момент опомнится и пойдёт своей дорогой.