2 - 57
Этот мужчина был как её отец, Хан Су. Как бы она ни старалась, как бы ни жила, для них она была не трофеем, а стыдом, который нужно прятать.
— Секс — у вас ведь он впервые, Чон У Гон.
Ын Ха погладила щёку Чон У Гона, растерянного от первой в жизни неразделённой любви.
— Оттого и так. Я у вас первая, вот вы и не знаете, что с другими женщинами может быть ещё лучше. Быстро забудете. Как встретите другую.
— Не говорите глупостей. Вы же знаете, что лучше быть не может…
Ын Ха усмехнулась. Стоило дать ему щёлочку, как он тут же прильнул щекой к её ладони и застонал жалобно.
— Как вы узнаете, не попробовав с другими?
— Знаю. И вы, пробовавшая с другими, знаете.
— Это оттого, что впервые, вот вы и упиваетесь и путаетесь. Всё равно это чувство исчезнет, как только та возня приестся. Пусть сейчас и кажется особенным, но что женщины, что мужчины — все в конце концов одинаковы, так что цепляться незачем.
На упрямые слова Ын Ха Чон У Гон опустил голову и тихо засмеялся.
— Вот вы-то по-настоящему не понимаете, Ко Ын Ха.
— …
— Нет, притворяетесь, что не понимаете. Потому что вам всё равно, о чём я думаю.
Пробормотав это как бы про себя жалким голосом, он опустил руку, что держала запястье, и взял её ладонь. Влажная от пота рука разомкнула пальцы и переплелась с её.
— Понял…
Она ждала его согласия — и от этого короткого ответа в груди заныло. На миг лицо исказилось, но опустивший голову Чон У Гон этого не видел и продолжил:
— Раз я понял вашу волю, всё же переночуйте сегодня.
— …
От его тихих слов обе щеки вспыхнули. Растерянно моргая, она посмотрела на его растрёпанный лоб. На ровном, бледном лбу не было ни следа похоти, но и сама она была не настолько чиста и невинна, чтобы не понимать, что значит «переночуйте».
— Не хотите? Вы же сказали, что теперь конец. …И одной ночи нельзя?
— …
Напоследок — одна ночь.
Хоть она и думала, что лучше отказать, шевельнулась мысль: «Одна-то ночь… Если на этом остановится всё то чувство, что беспрестанно сочилось, — разве одна ночь не дёшево?»
Если ей суждено всю жизнь с тоской оглядываться на сегодня, разве нельзя оставить хоть столько воспоминаний?
Ын Ха посмотрела на свои пальцы, схваченные им.
Холодная, побелевшая, дрожащая рука Чон У Гона так и стояла перед глазами, и Ын Ха кивнула.
Она первой поцеловала уголок его всё ещё опущенных глаз. В отличие от холодных рук, горячие веки будто обжигали нежную кожу губ.
— Делайте. Как хотите.
Она втянула его словно бы колеблющуюся руку под пальто и положила себе на грудь. Сквозь единственный слой блузки, тонкой не по погоде, коснулась его ладонь. Хоть рука легла без всякого чувства, сердце тут же заколотилось, и кожа пошла мурашками.
Он сам заговорил об одной ночи, но замешкался и застыл — и лишь в конце концов его рука сжала грудь.
— Как хотите, говорю…
Повторив её слова, Чон У Гон криво усмехнулся и стиснул воротник блузки Ын Ха. Приподнявшись, он навис над ней, и — толк — от этого движения зажатая в кулаке пуговица воротника оторвалась и отлетела.
Его ладонь обхватила щёку Ын Ха.
— Легко говорите. «Как хотите» — а знаете ли, на что я способен.
От взгляда, что был печальнее брошенных с угрозой слов, у неё вышла горькая усмешка. К сами собой приоткрывшимся губам прикоснулись его губы.
Не успела она распробовать дрожь осторожно коснувшихся губ, как поцелуй тут же стал густым. Скользящая по ней его щека была колючей и пахла лёгким табаком. Между сомкнутых губ хлюпающий влажный звук отозвался в сумрачной гардеробной.
В мгновение к ушам прилил жар. Что бы ни было на душе, от ощущения трущегося языка и смешивающейся слюны тело уже ждало неминуемого сладострастного чувства. Спины коснулся мягкий ковёр, и его рука стянула с Ын Ха пальто. Уже с широко распахнутым воротником, обнажившим бюстгальтер, она вместе со слюной сглотнула дыхание.
Когда она коснулась пуговиц, чтобы снять его рубашку, Чон У Гон мягко перехватил обе её руки и поднял их вверх. От этого приподнялись рёбра, и обнажённая в бюстгальтере грудь качнулась.
— А…
Влажно обсосав мочку Ын Ха, он приподнялся, чтобы снять рубашку. От внезапной пустоты она открыла глаза и увидела мужественную шею Чон У Гона, крепкую грудь, изящно расчерченный пресс. Сердце заколотилось, и она прикрыла губы тыльной стороной ладони и отвернулась. Слишком похабно, чтобы смотреть прямо, — подумала она, но в зеркале на стене в полный рост отражалась она сама — лежащая в растрёпанном виде. Осоловелое, как во хмелю, лицо, покрасневшая кожа, растрёпанные волосы и одежда. Ей стало неловко, и она приподнялась.
— Давайте в спальне.
— И в спальне тоже будем.
Чон У Гон снова уложил её и, поймав руку, тянувшуюся запахнуть воротник, стиснул обе в одной. И…
— А…
Не успела она опомниться, как запястья охватило прохладное прикосновение шёлка. Одним из тех шарфов, что он тогда накупил, он обмотал запястья Ын Ха и туго связал. Испугавшись, она хотела опустить руки, но он прижал их к ковру и стал целовать нежную кожу с внутренней стороны запястья.
— Раз… развяжите…
— Больно не сделаю. Просто мне так будет спокойнее. А то стоит закрыть и открыть глаза — и, кажется, вас уже нет, дышать не могу.
— О чём вы…
Он, будто успокаивая слегка оцепеневшую Ын Ха, откинул растрёпанные волосы. Глядя ей в лицо, он опёрся руками, словно запирая её, и целовал уголки глаз, щёки, губы. Раздвинув мягкие губы, языком нащупывал и обсасывал нежную плоть.
— Я сейчас не верю ни одному вашему слову, Ко Ын Ха.
Он прошептал это, слегка, будто щекоча, покусывая ушную раковину Ын Ха.
— Ведь я знаю, как ловко вы врёте. Кроме как за этим делом, у вас что ни слово — то ложь.
— М-м…
Хлюпающий звук языка, облизывающего всё ухо, раздавался чмок-чмок. Этот влажный звук слышался громче слов Чон У Гона. Шея напряглась, тело дёрнулось, будто она хотела сжаться, вобрав плечи. Соски под бюстгальтером затвердели.
— Если рассуждать здраво — да, в ваших словах есть резон. Будь у вас хоть капля симпатии, вы бы захотели оправдаться. Значит, верно: чувств никаких, я вам не важен, вот вы и оставили меня заблуждаться.
Нахмурившись, он проговорил это тихо. С лицом, по которому не понять — плачет он или смеётся, — целовал её плечо.
— Вот только вы, как мальчик-пастух, всё время врали…
— …
— Так что не верю.
Он принялся целовать ключицы и обнажённую грудь, и не было видно, с каким лицом он говорит.
— Постарались бы лучше.
Непонятно было, к Ын Ха ли обращён тихий смешок или к себе самому. Не удивилась бы, окажись, что он над кем-то насмехается.
— Хотя это не значит, что не больно…
Пробормотав это, он сильно втянул губами шею прямо под ухом Ын Ха. Тут же, лизнув верх груди, завёл руку под бюстгальтер и приподнял ткань. Под серым кружевом белая грудь колыхнулась и выскользнула вниз, и большая рука забрала её в горсть. Твёрдая ладонь мяла нежную плоть груди, как тесто. Всякий раз, когда пальцы задевали сосок, пробегала колющая искра. От ощущения, как он, присосавшись к шее, лижет её, точно пёс, она не выдержала и заёрзала, извиваясь всем телом.
Тр-рык. Из-под юбки громко раздался звук рвущихся колготок.
— А…
От руки, что развела в стороны внутреннюю сторону бёдер, юбка задралась и повисла свободно на тонкой талии. Устроившись между её ног, будто это его законное место, он погладил тревожно подрагивающие ноги Ын Ха.
— Вы же сказали мне, что все люди одинаковы.
Твёрдые пальцы коснулись внутренней стороны бедра. Медленно, вкрадчиво ощупывая, он неспешно разом стянул порванные колготки и трусики. Ткань отлипла от влажного лона, и тягуче потянулась прозрачная нить слизи.
— Как ни гляди, а так быстро заставить течь тут только у меня выходит. Это ведь тоже ложь?
— Нет, ах…
— Быть того не может.
От пристального взгляда, направленного на насквозь мокрое лоно, Ын Ха забила ногами, отталкивая Чон У Гона, и тогда он схватил её за талию и перевернул. Уложив лицом вниз, он поднял её ягодицы повыше, стянул до колен висевшие колготки и трусики. Белые, без единого пятнышка, ягодицы обнажились. Снова задрав и придержав сползающий подол юбки, он без колебаний прижался языком к ложбинке между раздвинутых ягодиц.
— М-м…
От влажного прикосновения снизу Ын Ха закусила губу и прижалась лбом к связанным запястьям. Лоб мгновенно взмок от испарины. Заострённый язык вспарывал и растирал скользкую нежную плоть. Причмокивая, он посасывал сочащееся влагой устье и дразняще облизывал упругий бугорок вокруг. Всякий раз, когда его нос или губы касались ягодиц и она подавалась вперёд, он сильнее тянул стиснутые бёдра к себе.
— М-м, м… а…
Хоть он и посасывал совсем недолго, с губ уже срывался неудержимый стон. С высоко поднятыми, удобно подставленными ягодицами она дрожала. Не в силах держаться на руках, она грудью вжалась в пол, и вышло, будто она сама прижимает лоно к нему. Его пальцы, растирая, широко раздвинули лоно. Змеиный язык ещё вольготнее вонзался в устье и глубоко тыкался.
— Хм… а-ах…
Между сжатых, сдерживающих стон зубов протиснулось что-то твёрдое. Чон У Гон вложил указательный и средний пальцы в рот Ын Ха и стал тереть язык. Когда грубые, жёсткие длинные пальцы шарили во рту, скопившаяся слюна потекла.
Насквозь мокрые пальцы выскользнули и коснулись вволю разомлевшего устья. Влагалище, растянутое языком, легко подалось и раскрылось. Два его пальца тут же вошли до конца. Нутро раскрылось и втянуло пальцы, будто заглатывая. Твёрдые костяшки скребли стенки и тёрли до стирания отпечатков. Всунутый в сторону низа живота средний палец задвигался как хотел и быстро-быстро застучал внутри: тук-тук-тук.
— А-ах, ых!.. А! Не… м-м!
Губы мелко дрожали. Не успев ни уклониться, ни сделать что-либо, она заёрзала бёдрами. Стенки влагалища крепко сжались, и хлынуло что-то горячее, будто выплеснулось.
— А, а-а… а…
Ын Ха, скривившись, сглотнула, готовая расплакаться. Чмокая по хлынувшей прозрачной влаге, пальцы выскользнули.
— Знаете, до чего вы сейчас похабны? Так сладко кончаете, что аж брызжете… Я вас такой сделал — так куда вы, спрашивается, собрались.
Он перевернул Ын Ха, прижимавшую связанные запястья к глазам. Она легла — мокрые колготки и трусики так и висели на коленях.
