16. Ассистент

Хотя Се Гуан и производил впечатление человека, с которым нелегко найти общий язык, на самом деле характер у него был мягкий и покладистый; он редко выходил из себя, в большинстве случаев предпочитал разумный диалог и лишь в безвыходной ситуации мог пустить в ход руки.

По-настоящему видели, на что он способен в гневе, лишь несколько человек из прежней компании, да и то это были лишь устные угрозы, без каких-либо реальных действий.

Из-за этого людям легко было решить, что его уступчивостью можно пользоваться: в спорах он всегда сдавал позиции первым, а если его обижали, не требовалось долго просить прощения — хватало пары примирительных слов, и он легко отпускал обиду.

Поэтому, когда он по-настоящему проявлял непреклонность, не оставалось никакого пространства для манёвра.

Принимая решение, Хо Минцзюнь не учёл возможную реакцию Се Гуана. Разрабатывая план, он полагал, что сможет провернуть всё втайне и скрыть это от него, но в итоге ситуация вышла из-под контроля. Лишь когда он собственными глазами увидел, как Се Гуан уходит, он понял, что оказался в положении, где был совершенно бессилен.

Пытаясь «исправить» ошибку, он совершил ещё одну.

— Босс, чета Чэн уже подтвердила, что господин Се действительно чрезвычайно похож на Чэн Шэна, — осторожно доложил Чжун Хэгуан. — Указанные отличия также совпали с тем, что вы упоминали ранее. Можно практически с уверенностью сказать… что наше прежнее предположение было ошибочным.

— Понятно, — Хо Минцзюнь не стал расспрашивать подробнее, так же как не стал критиковать Чжун Хэгуана за то, что тот с самого начала направил их по ложному следу. Он лишь спокойно распорядился: — Отправь их обратно.

Чжун Хэгуан замер перед письменным столом, не двигаясь.

Выглядел Хо Минцзюнь неважно и казался очень уставшим; прежней резкой, подавляющей властности в нём уже не чувствовалось, отчего он выглядел ещё более отстранённым и холодным. 

— Что-то ещё?

— Босс, простите, — опустив глаза, виновато произнёс Чжун Хэгуан. — На этот раз это я ошибся в оценке ситуации, из-за чего план был нарушен, и господин Се…

— Довольно, не спеши взваливать на себя чужую вину, — Хо Минцзюню не хотелось вновь переживать ту сцену, и он отмахнулся: — К тебе это не относится. Иди и занимайся своими делами.

— Но…

Несколько раз подряд ослушавшись, Чжун Хэгуан наконец всерьёз разозлил Хо Минцзюня. С лицом мрачнее тучи тот бросил на него взгляд: 

— Ты всё никак не угомонишься?

Чжун Хэгуан мгновенно притих, не смея больше перечить, только извинился и поспешно ретировался из кабинета Хо Минцзюня.

Настроение у Хо Минцзюня и вправду было скверным.

Он никак не мог представить, что какой-то Се Гуан — уже подтверждённый посторонний человек, не имеющий к Чэн Шэну никакого отношения, — едва не заставит его полностью потерять самообладание и даже теперь всё ещё не будет выходить у него из головы.

С подобными переменами в том, что зовётся «человеческими чувствами», он сталкивался крайне редко; впервые в жизни он понял, что значит разорвать отношения. Он чувствовал вину, но не знал, стоит ли попытаться всё вернуть; хотел как-то облегчить это состояние, но не понимал, с чего начать. Его психологический возраст будто резко откатился далеко назад, неожиданно восполнив тот самый недостающий у него период юности.

Если он уже заранее решил не считаться с чувствами Се Гуана, откуда тогда вообще взялась эта вина? Если было сказано, что между ними больше не будет общения, стоит ли пытаться всё исправить? Всё это время он считал ошибкой само своё сближение с Се Гуаном, но разве ошибочное начало обязательно означает, что весь путь — и даже результат — тоже непременно ошибочны?

И самое главное: причинённый Се Гуану вред — нужно ли его возмещать, и если да, то как?

***

— Держи, обед.

Ли Янь протянул ланч-бокс Се Гуану, только что закончившему сниматься, и, видя, что у того закоченели руки и он даже палочки удержать не может, не выдержал: 

— Что вообще творится с твоим ассистентом? Как только начинаются съёмки — он тут же исчезает, ни еды, ни воды. В такой лютый холод сидишь тут совсем один!

— Ладно, пусть будет как есть, после съёмок поменяю, — Се Гуан принялся за уже остывший обед. — Столько лет массовкой отработал, я не настолько изнеженный.

Ли Янь возмутился: 

— Только ты ещё можешь его терпеть! Будь это мой ассистент, я бы уже давно послал его куда подальше. Если бы я не догадался принести тебе еду, ты бы тут с голоду подох!

Се Гуан, не поднимая головы, ответил: 

— Спасибо, ты самый добрый.

Ли Янь от таких слов совсем растерялся и после паузы только и смог выдавить: 

— Ты чего, совсем замёрз и одурел?..

Се Гуан усмехнулся и ничего не ответил.

Ли Яню было нечем заняться, а уходить не хотелось, вот он и сел рядом, наблюдая, как Се Гуан ест. Немного помявшись, он спросил: 

— Братан, ты в последнее время будто сам не свой… Может, что-то случилось?

Се Гуан на мгновение замер, затем совершенно естественно ответил: 

— Нет, а с чего ты вдруг спросил?

Из-за того, как они познакомились на прослушивании, в съёмочной группе у Ли Яня именно с Се Гуаном сложились самые тёплые отношения. Ли Янь был молод, характер имел заносчивый, да ещё и армия безумных фанатов то и дело навлекала на него гнев окружающих, поэтому коллеги по цеху его недолюбливали. А Се Гуан, напротив, считал его искренним — тем типом прямолинейных людей, которые, однажды признав кого-то другом, будут от всей души к нему расположены… Хотя и вправду немного несдержанным на язык.

Выражение лица Се Гуана слегка помрачнело. Стоило ему подумать о дружбе, как он невольно вспоминал Хо Минцзюня.

Се Гуан, прислушавшись к себе, признал: возможно, он и не способен на такую же полную открытость, как Ли Янь, но по крайней мере его чувства были искренними — жаль, что тот, похоже, не воспринимал это всерьёз.

Сказанное им тогда Хо Минцзюню не было притворством — он и его убеждал, и себя утешал: не придавай большого значения, не навязывайся, не думай, что за всё отданное обязательно должны отплатить.

Но отданные чувства — не то же самое, что отданные вещи. Вещам всегда можно найти замену: даже если они разобьются, не так уж больно. А чувства — это уникальная часть человеческого сердца; даже будучи перенесёнными на другого, они остаются тесно связаны со своим источником, и малейшее движение отзывается острой болью, не говоря уж о том, чтобы самому взять и отсечь их… Сказать, что ему не больно, значило бы солгать.

— Вот, вот, это выражение лица — сам не свой, словно от любви страдаешь? — Ли Янь с любопытством и жаждой подробностей придвинулся к нему.

Се Гуан рассмеялся: 

— Нет. Просто немного поссорился с одним другом.

Ли Янь удивился: 

— Ого, что же это должен быть за друг, чтобы довести тебя до такого состояния? Я тебе так скажу: судя по твоему виду — либо ты поссорился с закадычным другом детства, либо твоя тайная любовь сбежала с другим, верно?

— Не было ничего такого, — Се Гуан не знал, плакать или смеяться. — Самый обычный друг. Ладно, хватит гадать, пора готовиться к работе.

Он выбросил недоеденный ланч-бокс в мусорное ведро и направился в гримёрку. Ли Янь последовал за ним, всё ещё надеясь выведать подробности: 

— Врёшь! Разве из-за обычного друга можно так тосковать, что есть и пить не хочется? Наверняка первая любовь замуж выходит или бывшая жена снова свадьбу играет — точно одно из двух.

Декабрь незаметно пролетел за съёмками, и год уже подходил к концу. На Новый год съёмочная группа не работала: большинству актёров нужно было ездить по мероприятиям. Ли Янь тоже получил приглашение на новогодний эфир одного телеканала и покинул съёмочную группу на день раньше, а перед отъездом ещё успел в очередной раз громко потребовать от Се Гуана немедленно сменить ассистента.

Ассистента Се Гуана звали Фан Вэй — это был мужчина лет тридцати с небольшим; его временно выделила компания. Се Гуан только что подписал контракт и сразу отправился на съёмки, времени на выбор не было, и пришлось взять того человека, которого предложили.

Этого ассистента вполне можно было назвать «неуловимым»: каждый день он отвозил Се Гуана на место съёмок, бросал его там и куда-то исчезал, а вечером, когда работа заканчивалась, появлялся снова. Так продолжалось несколько дней, и каждый раз, когда Се Гуан спрашивал, где он был, тот отвечал, что всё время был среди людей на площадке — просто Се Гуан его не заметил.

Се Гуан подумал и решил, что этот старший братец, наверное, из породы хамелеонов.

Однажды, когда Се Гуан был занят на съёмках, Ли Янь вышел по делам и возвращался обратно. Место, где работала съёмочная группа, было довольно глухим, и машин туда почти не ездило. Ли Янь долго стоял на перекрёстке и дождался только частника. Он всё-таки был публичным человеком и уже хотел пропустить машину и ждать дальше, но, взглянув на лицо водителя, остолбенел: ого, да это же тот самый ассистент Се Гуана редкой породы!

Фан Вэй нечасто сопровождал Се Гуана, поэтому не знал Ли Яня в лицо. Товарищ Ли Янь хоть и был вспыльчивым, на этот раз, чтобы разоблачить истинную сущность Фан Вэя, стиснул зубы и сдержал вспышку ярости, дотерпев до конца поездки.

Перед тем как выйти из машины, он послал Се Гуану сообщение, чтобы тот встретил его у входа. На месте он не спешил выходить, закинул ногу на ногу и лениво сказал Фан Вэю: 

— Смотрю, тачка у тебя ничего такая.

У Фан Вэя холодок пробежал по спине.

Эта машина вообще-то была служебной, оформленной Линь Яо специально для Се Гуана. Не слишком высокого класса, обычная семейная модель — то есть в самый раз, чтобы использовать её как нелегальное такси.

Фан Вэй каждый день отвозил Се Гуана и ехал на машине в город подрабатывать частным извозом. Бензин и ремонт всё равно оплачивала компания, а съёмочной группе с её постоянными переездами машина требовалась часто, так что счёт за бензин мог быть и побольше — расходы на топливо всегда можно было объяснить. Фан Вэй прекрасно понимал, что Се Гуан только пришёл в компанию, ещё не разбирается во всех этих закулисных хитростях, да к тому же всего лишь мелкий артист восемнадцатого уровня, которым легко помыкать, поэтому и осмеливался за его спиной так нагло подрабатывать на стороне.

Се Гуан стоял у входа в спортивный комплекс и холодно наблюдал, как Ли Янь и Фан Вэй выходят из до боли знакомой машины. 

— Что происходит? — спросил он.

Фан Вэй ещё пытался отделаться улыбочкой, но Ли Янь не дал ему и слова сказать, без обиняков выложив всю историю. Фан Вэй под градом насмешек и ругани совсем поник, опустил голову и сделал вид, что раскаивается.

Ли Янь люто ненавидел такое поведение — «хоть кол на голове теши» — и просто взорвался: 

— И говорить нечего! Звони в вашу компанию прямо сейчас! Такого не уволить — что, до Нового года держать?

Сердце Фан Вэя ёкнуло; он с опаской и мольбой во взгляде поднял глаза на Се Гуана, стоявшего на ступеньках.

— Господин Се… Господин Се! Я знаю, что виноват! Больше никогда не буду тайком работать на стороне, честно! Вся моя семья держится на моём заработке. Накажите меня как хотите, но только не говорите компании… Я… я не могу потерять эту работу! Вы широкой души человек, простите меня в этот раз…

Он так расчувствовался, что даже расплакался — видимо, решил блеснуть актёрским мастерством и прямо перед Се Гуаном и Ли Янем разыграл целую сцену, рыдая с подлинным чувством: 

— У меня дома и старики, и дети! Если вы меня уволите, вы лишите средств к существованию всю нашу большую семью…

Вот подлец, ещё и угрожает Се Гуану. Ли Янь просто опешил от ярости и тут же достал телефон, собираясь вызвать полицию, но Се Гуан остановил его.

Он тихо вздохнул: 

— Хватит реветь.

Ли Янь удивлённо взглянул на него и увидел, что лицо Се Гуана побелело, а пустой взгляд был устремлён на съёжившегося мужчину, словно и не видя его. Он стоял на ступеньках, безмолвный и безучастный: от него веяло таким отчаянием, словно в нём всё выгорело дотла.

Ли Янь чуть не умер от испуга, одним прыжком оказался рядом и поддержал его. 

— Эй, да стоит ли так злиться из-за какого-то шофёра? Всё в порядке? Братан, только не пугай меня так…

Мужчина у подножия ступенек всё ещё рыдал. Его хриплый, невнятный голос долетал до ушей Се Гуана, напоминая супружескую пару средних лет, которая в тот полдень, плача, обнимала его.

Родителей человека, спасшего Хо Минцзюня, которых тот разыскал и привёл к нему.

Странно: в другом человеке они увидели тень своего умершего ребёнка, не смогли сдержать тоску и разрыдались. Казалось бы, что может быть трогательнее. Но стоило Се Гуану вспомнить об этом, как его охватывало почти невыносимое отвращение.

Почему же так?

Двое ничем с ним не связанных людей средних лет, не представлявших для него никакой угрозы, — как они умудрились задеть его болевую точку? Эта неприязнь была вызвана природной внутренней несовместимостью или же тем, что он бессознательно перенёс на них свою обиду на Хо Минцзюня из-за их размолвки?

Не то чтобы он никогда не видел, как люди средних лет льют слёзы, — в актёрской среде это не редкость. Но никогда раньше у него не было такой реакции.

Но если верно последнее, то чем его поведение отличается от поступков Хо Минцзюня?

Он до боли сжимал костяшки пальцев, без конца приказывая себе сдерживать гнев.

Фан Вэй жалко всхлипнул.

— Я сказал, хватит реветь! — внезапно взорвался Се Гуан. — Ты человеческого языка не понимаешь?!