38. Прозрение

Се Гуан собственными фантазиями так себя напугал, что все его едва проклюнувшиеся пёстрые романтические мыслишки[1] тут же разбежались. Схватив ручку, он какое-то время размашисто выводил каракули, будто чертил бесовские талисманы, придав элегантному и свободному автографу Хо Минцзюня флёр современного абстракционизма. Закончив, он поднял листок, немного полюбовался своим творением и остался очень доволен собой. Отложив ручку, он сладко потянулся и произнёс:

— Ты ведь, наверное, не наелся во время ужина? Может, устроим ночной перекус?

Хо Минцзюнь бросил взгляд на настенные часы и обнаружил, что с момента, как Се Гуан сел, прошло меньше пятнадцати минут. В школьные годы он, вероятно, тоже был ребёнком, который доставлял немало хлопот. Хо Минцзюнь покачал головой и рассмеялся:

— Гиперактивный какой-то.

— Это называется энергичный и подвижный, — с видом полной правоты заявил Се Гуан.

— Да, и к тому же юный и полный сил, — подхватил Хо Минцзюнь. — Организм растёт, тебе нужно пополнять запасы питательных веществ. Твой агент в курсе, что ты собираешься устроить перекус в десять вечера?

Се Гуан с грозным видом хлопнул по столу:

— Меньше болтай! Будем есть или нет? Одно слово!

— Будем.

Они переглянулись, мгновенно достигли согласия и радостно отправились вниз готовить.

Если верить «науке о здоровье» семьи Хо, ужин должен быть лёгким и умеренным, перед сном есть нельзя, а ночные перекусы и всякие снеки — это преступление против человечества. Хо Минцзюнь прожил с этими правилами двадцать лет, и, поскольку от природы он не придавал большого значения вкусовым удовольствиям, ночные перекусы в принципе отсутствовали в его жизни. Даже когда из-за частых светских мероприятий ему удавалось за ужином съесть всего несколько кусочков, по возвращении домой он в лучшем случае разогревал себе стакан молока. Ведь в его жизни не было человека, который готовил бы для него что-то заранее. А если ему что-то было нужно, приходилось звать домработницу и просить приготовить — весь энтузиазм по отношению к еде иссякал ещё на этапе поисков нужного человека и ожидания.

Кулинарное мастерство Се Гуана вряд ли могло сравниться с умением домашней помощницы, готовившей всю жизнь, но Хо Минцзюню всегда нравились приготовленные им блюда, и даже мысль о ночном перекусе вызывала оживление. Важен был не тот самый глоток супа или чашка риса, а уникальное чувство «особенного отношения» — мысль о том, что уже глубокая ночь, а кто-то по-прежнему бережно заботится о нём.

— Я видел в холодильнике костный бульон. Сварим вонтоны, хорошо?

Стоило Се Гуану войти на кухню, как он сразу почувствовал себя гораздо свободнее, чем в кабинете. Из холодильника он достал несколько грибов шиитаке и пучок зелёного лука, а затем отыскал упаковку готового мясного фарша. Хо Минцзюнь решил помочь ему с мытьём овощей, и Се Гуан не стал его останавливать. Они стояли плечом к плечу у столешницы — генеральный директор и знаменитость, — ни внешностью, ни манерами ничем не напоминая мужчин-домохозяев, но атмосфера между ними казалась гармоничной, и во всём чувствовалась какая-то трудноописуемая тёплая близость.

Фарш заправили сахаром, солью, соевым соусом и приправой «пяти специй», дали ему пропитаться, а затем смешали с измельчённым зелёным луком и грибами. Се Гуан быстро раскатал тесто и, смеясь и болтая, принялся учить Хо Минцзюня лепить вонтоны. Костный бульон закипел, и когда крышку приподняли, поднялось густое облако белого пара. В бурлящем супе заплясали водоросли и сушёные креветки, а сквозь тонкое тесто вонтонов проступал тёмный цвет начинки. Через несколько минут вонтоны были готовы. На дне белых фарфоровых пиал лежала щепотка ярко-зелёной кинзы; светлый бульон, зелёные листья, тёмные водоросли и красноватые креветки оттеняли друг друга, а сверху плавали аккуратные, пухлые вонтоны. Выглядело всё просто, зато аромат так и манил.

У каждого было по пиале, и они ели с наслаждением, сидя друг напротив друга.

Подобные ночные перекусы, хоть и греховны, дарят и ни с чем не сравнимое чувство счастья. Горячий суп усмирял не только голодный желудок, но и всю тревогу, неловкость и беспокойство, все эти колебания — шагнуть вперёд или отступить, сказать или промолчать, — а ещё те смутные, тихо кружащие чувства, в которых они сами не могли разобраться.

Трудно коснуться сердца, но покорить желудок так легко.

Вероятно, Се Гуану и в голову не могло прийти, что впервые мысль «неплохо бы так прожить всю жизнь» возникла у Хо Минцзюня не благодаря его таланту и внешности, не из-за стечения обстоятельств или самоотверженных поступков, а всего лишь из-за самой обычной миски дымящихся вонтонов.

Вот же обжора.

Насытившись, они разошлись по своим комнатам. В прошлый раз Се Гуан останавливался в главной спальне, а на этот раз перебрался в гостевую. Едва он присел на край кровати, как услышал стук в дверь.

— Дверь открыта! — громко крикнул он.

В комнату вошёл Хо Минцзюнь в тёмно-синем шёлковом халате, держа в руке круглого и пухлого… краба.

Се Гуан не выдержал и фыркнул со смеху. Хо Минцзюнь, ухватившись за клешню, поднял эту штуку перед ним и, с подёргивающимися уголками губ, спросил:

— И как он оказался на моей кровати?

— Прости, — с искренним раскаянием сказал Се Гуан. — Это подарок от фанатов. Я только на секунду зазевался, а он сам сбежал на своих ножках. 

С этими словами он потянулся и потрогал торчащие тонкие ножки краба-подушки, затем невинно добавил: 

— Видишь, у него ведь целых восемь ног.

Хо Минцзюнь от его ребячества потерял дар речи. Трудно представить, каким шоком для него стало, когда он, войдя в комнату, увидел розового краба, который с важным видом восседал на его подушке и блаженно улыбался. А тут ещё главный виновник, притворяясь невинным, с ехидцей допытывался:

— Ну что, приятный сюрприз? Не ожидал?[2]

Тридцать лет хранил целомудрие, как драгоценный нефрит, и тут на тебе — краб в постели. И где же теперь искать справедливости?

Взор Хо Минцзюня скользнул за плечо Се Гуана, и краем глаза он заметил выглядывавшую из-за изголовья кровати светло-зелёную клешню ещё одного краба. Затем он взглянул на его розового собрата в своей руке, внезапно проникся скрытым смыслом происходящего и мгновенно перестал злиться.

Мало того, что перестал злиться, так ещё и подумал, что хотя фанатки-«крабики» и склонны иногда нести вздор, но в поступках они весьма чутки и внимательны — прямо-таки маленькие ангелочки.

Взяв краба за другую клешню, Се Гуан сказал:

— Разве он тебе не нравится? Он же такой милый.

— … — Хо Минцзюнь сдержанно кашлянул и с притворной небрежностью произнёс: — У меня на кровати никогда не было таких вещей. Оставь его себе. Разве этот и тот, что у тебя, не пара?

Он уже ожидал, что Се Гуан скажет: «Давай возьмём по одному», — и тогда можно будет обоснованно заполучить парный комплект. Но этот бестолковый опять ушёл не в ту степь и, помахав перед ним клешней, сказал:

— Если никогда не было, можешь начинать привыкать с сегодняшнего дня. Он же не будет тебя домогаться, чего ты боишься?

Хо Минцзюнь:

— …

Он боялся, что если продолжит разговаривать с Се Гуаном, то сегодня точно не уснёт. Сдержав раздражение, он взял краба и собрался было вернуться в свою комнату, но Се Гуан, не умолкая, твердил ему вслед:

— Осторожнее, смотри, не оторви ему клешню.

Хо Минцзюнь глубоко вздохнул, с мрачным лицом зажал розового краба под мышкой и ушёл.

— Ишь ты, прямо классический «цундэрэ»[3], — пробормотал Се Гуан, возвращаясь на кровать. Он обнял светло-зелёного краба и перекатился с ним на постели. — На словах «не хочу», а тело-то честное[4]!

На следующий день по расписанию была только съёмка для обложки журнала, назначенная на вторую половину дня. Там он как раз встретил Ван Жолуня и Ли Яня, которые снимались в той же студии. Каждый из них был знаком с двумя другими, но втроём они прежде толком не общались. Поэтому, когда съёмки закончились, Ван Жолунь нашёл приятное местечко, где они могли пропустить по стаканчику, и они проболтали почти до полуночи.

Ближе к полуночи Линь Яо внезапно позвонила ему и срочно добавила в его расписание ещё одно мероприятие — кулинарное шоу «Суперхранитель очага». Изначально гостем должен был стать один молодой айдол, которого Линь Яо недавно подписала, но, к несчастью, накануне съёмок у него случился приступ острого аппендицита, и его только что отправили в больницу на операцию. В этом шоу к кулинарным навыкам гостей предъявлялись определённые требования, и тут было не отделаться элементарным уровнем вроде яичницы с помидорами. Среди мужчин-артистов компании немногие умели готовить, а выдающихся кулинаров было и того меньше. К счастью, у них был Се Гуан — универсальный мастер на все руки[5]. На следующий вечер ему предстояло посетить благотворительный ужин, и это было гораздо более важным событием. Следовало бы беречь силы и готовить образ, но раз уж Линь Яо лично к нему обратилась, Се Гуан не мог отказать и был вынужден согласиться.

Вернувшись домой вечером, он рассказал об этом Хо Минцзюню. Тот перестал печатать и спросил:

— Вечер «Красная площадь»? Организатор — семья Сунь из «Тайхэ»?

Се Гуан не знал, что это за семья Сунь «Тайхэ», но первую часть фразы уловил:

— Да, благотворительный вечер «Красная площадь».

— Тогда дело ясное, — невозмутимо произнёс Хо Минцзюнь, снова принимаясь печатать. — Как раз завтра вечером я тоже собираюсь туда. Закончишь запись, приходи прямо ко мне в офис. Одежду и стилиста я подготовлю у себя.

— Ты тоже идёшь? — удивился Се Гуан. — Почему раньше не говорил?

— Только что решил, — ответил Хо Минцзюнь.

Се Гуан: 

— …

Он неуверенно сказал:

— Минцзюнь, а в тебе и впрямь есть задатки дурного правителя…

Се Гуан ожидал, что тот сейчас двумя-тремя колкостями собьёт с него это «сам себе напридумывал», но, к его удивлению, Хо Минцзюнь не стал ничего отрицать, а лишь пристально посмотрел на него.

От этого безмолвного, потрясающего до глубины души взгляда в нём взорвалась целая буря смутных сомнений и тревожных предчувствий, и то самое знакомое чувство, будто сердце сжимается, вернулось вновь.

Пусть Се Гуан и был прямей некуда, пусть до него и доходило с опозданием, но дураком он не был.

Он помнил в деталях всё, что Хо Минцзюнь для него сделал, каждое слово и поступок. Даже между друзьями есть предел тому, насколько хорошо можно относиться к человеку. А менять планы из-за одного его слова и почти безусловно ему потакать — это уже явно переходило все границы.

Однако Се Гуан не чувствовал ни злости, ни отвращения. Он даже не заострял внимание на вопросах сексуальной ориентации, его просто ошеломила мысль: «Неужели я ему нравлюсь?» Он застыл в полном замешательстве, не в силах до конца поверить собственной догадке. Но это не было негативным чувством; в нём даже таилось некое прозрение, будто всё встало на свои места, и лёгкое ощущение закономерности, словно вода естественно течёт вниз по склону.

С безнадёжностью он подумал: «И что мне теперь делать? Я тоже в полном отчаянии…»

С растерянным видом он вернулся в спальню. Лёг спать он уже поздно, а после такого потрясения и вовсе не мог уснуть. Под утро он лишь на пару часов провалился в неглубокий сон, и поэтому спустился вниз завтракать с огромными тёмными кругами под глазами.

Хо Минцзюнь был поражён его удручённым видом. Подойдя, он бережно обхватил лицо Се Гуана ладонями и внимательно посмотрел:

— Что случилось? Плохо спал или мучаешься с похмелья?

Се Гуана одолевали тяжёлые мысли, и при виде Хо Минцзюня ему хотелось только вздохнуть. Неожиданное прикосновение заставило его среагировать чересчур остро: инстинктивно он отшатнулся, увеличив расстояние между ними.

Руки Хо Минцзюня застыли в воздухе.

Се Гуан отчётливо увидел, как в его глазах сначала мелькнуло недоумение, а затем недоверие, которое словно прорезало на его лице маленькую ранку, из которой заструилась кровь.

Сердце Се Гуана болезненно дрогнуло, будто его кольнула невидимая игла.

Не думая, он схватил руку Хо Минцзюня, чувствуя, что в этот миг исчерпал всю свою житейскую смекалку:

— Не трогай, я ещё не умывался…

[1] В оригинале выражение 桃红柳绿 (táo hóng liǔ lǜ) — букв. «персиковые цветы красны, ивы зелены». Идиома описывает весенний пейзаж: розовые цветы персика и зелёные ивовые побеги — символ яркой весны, юности, оживления. Позднее выражение стали использовать в переносном смысле для описания пестрого, красочного, романтического, живого настроения, часто в связи с любовными или легкомысленными мыслями.

[2] 惊不惊喜？意不意外？(jīng bù jīngxǐ? Yì bù yìwài?) — букв. «Удивительно ли, радостно ли? Неожиданно ли, внезапно ли?». Изначально эту фразу произнёс актёр Стивен Чоу в финальной сцене гонконгской романтической комедии 1997 года «Всё хорошо, что хорошо кончается». Затем фраза получила своё второе рождение и в 2017 году (год написания новеллы, автор следит за трендами ☺) вошла в десятку наиболее популярных мемов по данным Национального центра мониторинга и исследований языковых ресурсов Китая. Фраза в основном используется для выражения насмешки над непредвиденными обстоятельствами или драматическими поворотами. К примеру, чтобы позлить или подразнить, когда человек совершил что-то, что шокирует другого, и затем с насмешливым, издевательским видом спрашивает о его реакции.

[3] 傲娇 (àojiāo) — китайский аналог японского термина «цундэрэ»: человек внешне держится холодно, колко или высокомерно, но на деле легко смущается и скрывает симпатию или заинтересованность.

[4] 嘴上说着不要，身体还是很诚实 (zuǐshang shuōzhe bùyào, shēntǐ háishi hěn chéngshí) — букв. «на словах говорит “не хочу”, а тело всё равно честное»; интернет-мем о человеке, который отрицает желание или интерес, но действиями выдаёт обратное.

[5] В оригинале фраза 这块砖，哪里需要哪里搬 (zhè kuài zhuān, nǎlǐ xūyào nǎlǐ bān) — букв. «этот кирпич несут туда, где он нужен». Разговорное самоироничное выражение о человеке, которого используют как универсального помощника: где появилась нехватка, туда его и отправляют закрывать дыру.