37. Переход через мост

Се Гуан слегка опешил.

На мгновение его взгляд дрогнул, и в глубине глаз, словно по воде, прошла рябь невероятного озарения. Хо Минцзюнь почти поверил, что Се Гуан всё понял.

— ... — Се Гуан с немым изумлением уставился на него. — Ты чего это? То заявляешь, что у меня низкий IQ, то намекаешь, что я похож на вазу для украшения интерьера[1]. Неужели так уж затаил обиду?

— Я не... я не это имел в виду... — попытался оправдаться Хо Минцзюнь.

— Сам же сказал, что в гостиной пустовато — значит, не хватает какого-нибудь украшения. Теперь ещё и прямо меня оскорбляешь? — Се Гуан ткнул в него пальцем. — Говорю тебе, даже у ваз есть свой характер. Продолжишь в том же духе — и в следующий раз я специально покажу тебе, что такое настоящая умственная отсталость, вот увидишь!

Хо Минцзюнь был настолько ошарашен этой невероятной, до мозга костей непробиваемой тупостью, что на мгновение онемел. Он действительно не мог понять, насколько же надо быть слепым, чтобы влюбиться в такого человека. 

Учитель Се и впрямь оправдал свою репутацию абсолютного гетеросексуала вселенского масштаба.

— Ладно, ладно, я виноват, — примирительно сказал Хо Минцзюнь и, придерживая его за плечи, повёл в гостиную. — Ты не ваза. Стоит учителю Се сесть в моей гостиной — и он сияет так, что всё вокруг озаряет, а моё скромное жилище начинает играть новыми красками.

Се Гуан легонько, точно в шутку, ткнул его локтем:

— Не надо думать, что я неуч. Разве можно так использовать слово «сиять»?

— Улови суть! Главное, ты понял, что это комплимент[2], — Хо Минцзюнь мягко обхватил ладонью его руку чуть выше локтя. Се Гуан был в футболке с короткими рукавами, его кожа была сухой и прохладной, а на обнажённом предплечье виднелось несколько красных полосок. 

— Как это случилось? — спросил Хо Минцзюнь.

— А? — Се Гуан опустил взгляд, посмотрел на свою руку и беспечно ответил: — Пустяки. Если бы ты не сказал, я бы и не заметил. Мы целыми днями на съёмочной площадке сражаемся. Наверное, где-то случайно задел.

Ладонь Хо Минцзюня была тёплой, и на её фоне кожа Се Гуана казалась слишком прохладной. Он подошёл к пульту и повысил температуру кондиционера на два градуса:

— Побереги себя. Каждый раз после съёмок у тебя остаются какие-то отметины. Если станешь весь полосатый, как тигр, как потом людям будешь показываться?

— Хорошо, поня-я-л, — лениво протянул Се Гуан, прислонившись к подлокотнику дивана и с улыбкой глядя на него. — Режиссёр, Хуан Чэн, сестра Линь Яо, мой отец — никто из моего окружения не умеет так ворчать, как ты.

Хо Минцзюнь небрежно набросил пиджак на вешалку и, развязывая галстук, спросил:

— А рядом с тобой ещё найдётся место? Можешь оставить его для меня.

Вопрос, казалось, застал Се Гуана врасплох. Он долго думал, прежде чем неуверенно проронить:

— Приёмный отец[3]…?

Хо Минцзюнь готов был расхохотаться от досады.

С каменным лицом он закатал рукава рубашки, и в воздухе мгновенно разлилась убийственная аура. Се Гуан, видя, что дело принимает плохой оборот, окинул взглядом комнату, понял, что путь отрезан Хо Минцзюнем и журнальным столиком, упёрся одной рукой в спинку дивана и с лёгкостью перепрыгнул через него:

— Давай решим вопрос миром, без рукоприкладства!

— Иди сюда, по-хорошему говорю.

Се Гуан мелкими, неуверенными шажками приблизился к нему и с предельной искренностью извинился:

— Покровитель, моя опора, я виноват!

Хо Минцзюнь спросил:

— В чём именно?

Се Гуан ответил:

— Вы настолько молоды и хороши собой, что с первого взгляда видно — у вас не может быть такого взрослого сына.

Хо Минцзюнь: 

— ...

На этот раз Се Гуану не удалось сбежать. Хо Минцзюнь повалил его на диван, заставив его заплатить налог за длинный язык.

Они сцепились в шуточной борьбе, и в итоге Хо Минцзюнь стоял на диване на одном колене, а Се Гуан лежал под ним, словно «солёная рыба»[4], с руками, прижатыми над головой. Подол белой футболки задрался больше чем наполовину, обнажив худой, но рельефный живот.

Кожа касалась кожи, один прижимал другого — даже самые лучшие друзья, а уж тем более двое, которых и так уже ошибочно приняли за геев, от такой близости невольно почувствовали бы неловкость.

Улыбка в глазах Се Гуана померкла. Он не испытывал отвращения к физическому контакту с Хо Минцзюнем, но в месте, где тот касался его, вдруг стало жарко, будто нервные окончания внезапно стали в несколько раз чувствительнее. В груди вдруг вспыхнула беспричинная паника, и он резко отвёл взгляд, больше не решаясь смотреть Хо Минцзюню в глаза.

Он беспокойно дёрнул запястьем, подумав: «Странно, с чего это я краснею и сердце колотится? Словно девчонка из романтической сцены, которую прижали к стене».

Безупречный внешний вид Хо Минцзюня слегка растрепался: несколько прядей упали на лоб, и взгляд из-под них стал ещё глубже и сосредоточеннее, словно он разглядывал какую-то редчайшую драгоценность, которую стоило изучить во всех подробностях.

Он не упустил того, как Се Гуан отвёл глаза.

И именно в этот момент Хо Минцзюнь внезапно осознал, что, пожалуй, немного... поторопился.

За спиной у него стояла огромная коммерческая империя «Хэнжуй», в его руках были богатство и власть, способные ослепить кого угодно. Желающие родить ему наследника, разделить с ним жизнь, а то и вовсе просто переспать без всякого статуса и положения — и мужчины, и женщины — выстроились бы в очередь от его дома до самых дверей офиса. Однако Хо Минцзюню было уже за тридцать, а он всё ещё оставался одинок, словно айсберг, что никогда не растает: над поверхностью виднелась лишь одна восьмая его отстранённой холодности, а глубоко под водой скрывался необъятный ледяной массив.

Типичный «генеральный директор» из романов, который не верит в любовь с первого взгляда и не любит «чувства, рождающиеся со временем»[5], — во всех смыслах этого выражения, — звучит откровенно неправдоподобно. В высших кругах, где богатые и знатные семьи выстраивают иерархию на деньгах, «хранить себя в чистоте» — вовсе не комплимент. Хо Минцзюнь наслушался достаточно сплетен о «той самой» стороне своей жизни: кто-то намекал, а кто-то говорил почти в открытую, что он равнодушен к близости или страдает каким-то постыдным недугом.

Личная жизнь становится темой для пересудов, отсутствие личной жизни — тоже. Порой Хо Минцзюнь недоумевал, подозревая, что, возможно, Бог, создавая некоторых людей, перепутал у них голову с причинным местом.

Но в конце концов он был всего лишь смертным, а не скоплением холодных неорганических веществ, не настоящей несокрушимой твердыней. Когда-то он получил от случайного знакомого дар, потрясший его до глубины души, и пережил предательство, тщательно спланированное кровным родственником. В этом хаотичном переплетении самого близкого и самого далёкого, самого тяжёлого и самого лёгкого — словно в мостах, проложенных не туда, — область его чувств превратилась в дальний берег, до которого почти невозможно добраться.

Выключатель, отвечающий за «сердечный трепет», всегда был на месте, просто спрятан слишком глубоко, и до него было трудно дотянуться, потому он и оставался запечатанным на долгие годы, покрываясь слой за слоем ржавчиной времени.

Появление Се Гуана ненадолго развеяло туман у того конца моста, но вскоре он снова сгустился. Хо Минцзюнь думал, что это всего лишь мираж, но в тот краткий момент, когда «тучи рассеялись и появилось солнце», всё было так ясно, что он не мог удержаться и снова оглядывался туда.

Он начал думать об этом человеке, случайно забредшем к переправе, наблюдать, как Се Гуан медленно поднимается на мост, медленно движется вперёд. И когда разразился кризис, Се Гуан без колебаний ринулся к нему — эта траектория почти совпала со следом, что оставил в его жизни Чэн Шэн много лет назад.

Хо Минцзюнь обнаружил, что не может дождаться, пока Се Гуан придёт с того берега, и уже сам нетерпеливо устремился ему навстречу.

Он начал раскрывать перед Се Гуаном своё личное пространство, взращивать отношения более тесные, чем дружба, и, как все влюблённые идиоты, намеренно или нет флиртовать с ним. Однако Хо Минцзюнь забыл, что Се Гуан изначально вовсе не собирался идти по дороге любви — тот считал, что уже достиг конечной точки, и не замечал путь, что расстилался перед ним с другой стороны.

Теперь же Се Гуан запаниковал, словно зверёк, наконец осознавший, что он вовсе не в безопасной зоне. Впереди простирался неведомый путь — возможно, ведущий в райские сады, а возможно, в бездну.

И сердце Хо Минцзюня сжалось от жалости.

После того как его оглушило этим внезапным сердечным трепетом, что случился с ним впервые за тридцать три года, он вдруг пришёл в себя и осознал, что слишком уж торопится. Он почти силой заставлял Се Гуана открыть глаза и сделать выбор — робко шагнуть вперёд или же, в ужасе, отступить назад.

Почему бы не подождать его?

Подождать, пока эта неторопливая нежность и постоянная забота помогут ему успокоиться, разглядеть путь впереди и без сожалений сделать тот шаг, которого Хо Минцзюнь от него ждёт.

Се Гуан затаил дыхание и замер, не смея пошевелиться, ожидая реакции Хо Минцзюня. Он чувствовал, что эта внезапная неловкость вызвана его собственной чрезмерной чувствительностью, но в то же время в глубине души боялся, что недоброе предчувствие окажется правдой.

Если бы Хо Минцзюнь сейчас тоже вышел из равновесия, это, вероятно, полностью перевернуло бы мировоззрение Се Гуана.

В душе Хо Минцзюня только что произошло великое прозрение, от которого будто дрогнула земля, рухнуло небо и изменился сам ход ветра и облаков, но внешне он лишь мягко и сдержанно расправил задравшийся край его футболки, прикрыв обнажённый живот.

Этот поступок истинного джентльмена мгновенно успокоил трепетное сердечко Се Гуана. Напряжённая атмосфера развеялась, словно под лёгким дуновением ветерка или журчанием ручья. Неясно, то ли из-за облегчения, то ли из-за того, что его «погладили по шёрстке», но внезапно он почувствовал, что Хо Минцзюнь невероятно… хорош[6]. Именно так, как часто восторженно говорят девушки в интернете — словно от лёгкого электрического разряда сердце на мгновение замирает и пробегает приятная дрожь.

— Я пойду наверх, приму душ, — Хо Минцзюнь легко хлопнул его по боку и поднялся. — А ты полежи.

Се Гуан ухватился за его руку, чтобы подняться с дивана, и небрежно провёл ладонью по растрёпанным волосам:

— Не могу. Сегодня из компании привезли целую кучу фотографий и постеров — надо их подписать.

Хо Минцзюнь заметил, что на журнальном столике разложена целая кипа постеров и фотографий.

— Неудобно же на журнальном столике, — сказал он. — Иди в кабинет.

Се Гуан ответил: 

— Разве твой кабинет не под запретом для посторонних? Я могу и за обеденным столом подписать.

— Не так уж много тут правил, — усмехнулся Хо Минцзюнь. — Иди.

Когда Хо Минцзюнь вышел из душа, его лёгкое опьянение и недавние эмоциональные колебания почти рассеялись. Он почувствовал, что в таком состоянии сможет без проблем общаться с Се Гуаном, поэтому высушил волосы и заглянул в кабинет.

Обычно осанка Се Гуана была очень собранной и прямой, но за письменным столом он выглядел каким-то скованным. Он слишком давно покинул ученическую скамью и теперь, словно дикий конь, на которого внезапно надели узду, не знал, куда деть руки и ноги.

Хо Минцзюнь подошёл к нему сзади, взглянул на каракули на белом листе и едва не рассмеялся:

— Это что такое?

Почерк Се Гуана был настолько уродлив, что на него больно было смотреть: это даже нормальным уставным письмом не назовёшь, скорее уровень третьеклассника, пишущего как курица лапой, — даже собственное имя он выводил криво и косо. Он откинулся на спинку стула и смущённо почесал кончиком ручки подбородок:

— Ну, я же необразованный.

В плане образования похвастаться ему было особенно нечем: его ровесники, даже самые неудачливые, могли окончить какой-нибудь третьеразрядный вуз или профучилище, а Се Гуан, закончив старшую школу, сразу начал работать. За эти годы возможности наверстать упущенное у него так и не появилось.

Хо Минцзюнь встал рядом, взял несколько чистых листов и с лёгкостью вывел на бумаге два иероглифа: «Се Гуан».

Тот приблизился посмотреть и увидел, что Хо Минцзюнь написал его имя три-четыре раза разными стилями, каждый раз по-новому.

— Какой нравится? — спросил Хо Минцзюнь, откладывая ручку.

— Круто, все очень красивые! — Се Гуан указал на первый вариант: — Вот этот.

Хо Минцзюнь взял его ладонь, поправил захват ручки, а свободную руку, чтобы сохранить равновесие, провёл за плечами Се Гуана и упёр в край стола:

— Я несколько раз проведу твоей рукой, а ты запомнишь движение и натренируешь подпись. — Его пальцы были длинными и красивыми. Сразу было видно: такие руки созданы для того, чтобы держать ручку. Он шаг за шагом показывал Се Гуану, как писать его имя: — Запомнил?

Сзади на него слегка давил вес руки Хо Минцзюня, спиной ощущалось исходящее сквозь одежду тепло его тела, а у носа витал слабый аромат геля для душа. Хотя формально это и не было объятием, казалось, будто Хо Минцзюнь целиком заключил его в кольцо своих рук.

Эта близость ничуть не уступала недавнему неловкому контакту, но, к удивлению, не вызывала никакого дискомфорта — только тёплое, весомое чувство нежности, осевшее в груди.

Сердце у Се Гуана тихо сжалось, будто свернулось клубком:

— А как твоё имя пишется?

— М-м? — Хо Минцзюнь двинул его рукой на несколько сантиметров ниже и вывел своё имя. Неизвестно, намеренно или случайно, но оно встало в один ряд с именем Се Гуана.

Выглядело удивительно гармонично.

Се Гуан вдруг рассмеялся, словно его переклинило, и, продолжая смеяться, поднял голову посмотреть на Хо Минцзюня. Как раз в этот момент и тот опустил на него взгляд, и в его глазах таилась глубоко скрытая нежность, готовая ему во всём потакать.

В этой сцене было какое-то тёплое чувство узнавания. В сердце Се Гуана струилась невыразимая сладость, и ему смутно вспомнилось, как несколько дней назад на съёмках главные герои читали вместе при свете лампы, и в диалоге было очень подходящее выражение… Как же там было?..

…«алый рукав добавляет благоухания»[7]?

Се Гуан мысленно примерил это выражение к ситуации, затем взглянул на высокую и стройную фигуру Хо Минцзюня — и мгновенно был поражён собственной дурью[8].

«Алый рукав»? Какого чёрта!

Примечание автора новеллы:

Возможно, учитель Се не знает, но мы, девушки, описывая кого-то, кто «невероятно хорош», потом обычно добавляем: «хочу за него замуж».

[1] Выражение уже встречалось в главе 18: 花瓶 (huāpíng) — букв. «цветочная ваза», метафора для обозначения «красивого, но несущественного человека».

[2] Хо Минцзюнь использует целых две классические идиомы в качестве комплимента:
光彩照人 (guāngcǎi zhào rén) — букв. «сияние озаряет людей». Означает, что человек настолько ярок, красив и талантлив, что его внутренний и внешний свет буквально «освещает» всех вокруг. 

蓬荜生辉 (péngbì shēng huī) — букв. «скромное жилище засияло светом». Это самоуничижительная вежливая формула, которую говорят, когда в гости приходит уважаемый и важный гость. Хозяин говорит: «Ваше присутствие заставляет моё убогое жилище сиять». 

То есть Хо Минцзюнь выдаёт чрезвычайно цветистый, поэтичный и немного старомодный комплимент: «Ты не бездушный предмет, твоё присутствие — это честь для моего дома, и ты наполняешь его светом».

Се Гуан же притворяется, что воспринимает это как ошибку в словоупотреблении. Он выхватывает из фразы глагол 照 (zhào) — «освещать, озарять, сиять», как если бы Хо Минцзюнь сказал: «ты светишь на мою гостиную, как люстра». А затем демонстрирует свою «обиду»: «Ты что, думаешь, я настолько неуч, что даже не знаю, как правильно используются слова?».

[3] 干爹 (gāndiē) — букв. «названый/приёмный отец»: мужчина, которого называют отцом вне кровного родства. В современном китайском разговорном и интернет-употреблении слово может иметь оттенок «папика» — богатого покровителя, спонсора, с которым отношения прикрываются условным «родством».

[4] 咸鱼 (xiányú) — букв. «солёная рыба». В китайском разговорном языке так называют человека или состояние полной вялости, безвольности и отсутствия сопротивления: лежит пластом, ничего не делает, будто «солёная рыба». 

[5] 日久生情 (rì jiǔ shēng qíng) — букв. «по прошествии многих дней рождаются чувства», то есть «со временем возникает привязанность/любовь». В этой фразе автор обыгрывает его двусмысленность: иероглиф 日 (rì) значит «день», но в разговорном и грубом сленге может также означать «заниматься сексом». Поэтому добавленное «во всех смыслах» превращает обычное выражение о постепенном возникновении чувств в пикантную шутку. 

[6] 苏 (sū) — интернет-сленг: очень привлекательный, обворожительный, вызывающий восторг или желание «выйти замуж» (что автор и упоминает в примечании в конце главы). Часто употребляется вместе с 萌 (méng, милый/миловидный) или 甜 (tián, сладкий/милый). 

[7] 红袖添香 (hóng xiù tiān xiāng) — букв. «красные рукава добавляют аромата», классическая китайская идиома, описывающая идеализированную сцену, где прекрасная женщина добавляет благовония или ассистирует учёному мужчине во время его интеллектуальных занятий, создавая эстетичную и романтическую атмосферу. 

[8] В оригинале выражение 被自己雷得外焦里嫩 — букв. «сам себя так громом ударил, что снаружи обуглился, а внутри стал мягким». 雷 в интернет-сленге означает «шокировать, ошарашить, поставить в неловкое положение», а 外焦里嫩 — кулинарное описание «снаружи хрустящее/поджаренное, внутри нежное». В переносном смысле выражение означает сильнейший шок, смущение или неловкость от собственной мысли или поступка: Се Гуан сам придумал сравнение с «красными рукавами» и тут же был настолько поражён его нелепостью, что мысленно «обуглился».