40. Первый поцелуй

В прошлый раз, когда он приезжал в корпорацию «Хэнжуй», он был ещё никому не известным жалким неудачником: дрожа от страха, ждал, пока о нём доложат по всем инстанциям и Хо Минцзюнь соизволит его принять.

Прошёл год, и образ Се Гуана стал немного лучше, чем прежде, но всё так же оставался заурядным и обыкновенным: в бейсболке и в очках без диоптрий для маскировки, с несколькими коробками пирожных в руках — он выглядел как доставщик еды, — но его сразу же проводили в кабинет Хо Минцзюня.

Подобное изменение в обращении зависело не от того, что его «рыночная цена» резко взлетела — ведь перед воротами «Хэнжуй» даже кинозвезды высшего ранга не осмеливались вести себя вольно. Будь то апартаменты или компания, он мог свободно перемещаться в сферах, недоступных обычным людям, лишь потому, что Хо Минцзюнь, ещё до того как он сам это осознал, уже перестал выстраивать перед ним какие-либо преграды.

Словно моллюск раскрыл свои плотные створки, собственноручно преподнеся ему своё нежное нутро и драгоценную жемчужину.

Се Гуан смотрел на меняющиеся цифры на жидкокристаллическом экране лифта, и его же собственные фантазии заставляли сердце болезненно сжиматься: «Добивается человека так безрассудно и самоотверженно… Неужели он не боится остаться и без человека, и без богатства?»

Он был до смерти озадачен, не в силах сразу смириться с этим невероятным поворотом событий: «Мой лучший друг, возможно, хочет переспать со мной». Но вдобавок он не мог перестать волноваться за Хо Минцзюня, размышляя, как же тот вообще собирается его добиться? Се Гуан чувствовал, что скоро сойдёт с ума; так и до раздвоения личности недалеко.

Лифт бесшумно поднялся на двадцать седьмой этаж. Раздался лёгкий мелодичный сигнал.

Фан Хуэй быстрыми шагами вышла из кабинета ассистентов и с улыбкой приветствовала его:

— Добрый день, господин Краб[1]. Вы становитесь всё красивее.

— Спасибо! Вы тоже, как всегда, очаровательны, — в тон ей ответил Се Гуан и протянул одну из коробок: — По дороге увидел кондитерскую, купил несколько пирожных. Поделитесь с ассистентами Чжуном и Лу.

— Как это мило с вашей стороны! Принесли нам вкусняшек, огромное спасибо! — Фан Хуэй взяла коробку и радостно воскликнула: — Сфотографирую и выложу в Weibo. Скажу, что кумир пришёл в нашу компанию раздавать пирожные. Пусть остальные зеленеют от зависти, ха-ха-ха.

Се Гуан пошёл по коридору к кабинету Хо Минцзюня, подначивая её, словно зритель, жаждущий зрелищ:

— Да, можете даже сделать прямую трансляцию, как едите, — и тогда друзья скинутся, чтобы вас прикончить.

Не успели слова слететь с его губ, как дверь кабинета открылась, и изнутри вышел Чжун Хэгуан. Он вежливо поздоровался с Се Гуаном, а затем поспешил сказать:

— Босс уже ждёт вас. Проходите внутрь.

Услышав это, Се Гуан улыбнулся, вошёл в кабинет и прикрыл за собой дверь.

Едва раздался щелчок замка, Фан Хуэй сразу же воскликнула:

— Ого! Босс столько лет страдал в одиночестве, и наконец-то нашёлся человек, который принёс ему «ланч-бокс с любовью».

Чжун Хэгуан молча забрал у неё коробку с пирожными.

Внешняя приёмная по-прежнему производила внушительное впечатление, отбивая всякое желание задерживаться здесь надолго. Се Гуан миновал гостевую зону и дошёл до входа во внутренний кабинет. Хо Минцзюнь сидел за рабочим столом и смотрел на экран компьютера, слегка нахмурившись; между бровей залегла неглубокая вертикальная морщинка. Когда он работал, его лицо обычно оставалось бесстрастным; чёткие и резкие черты придавали ему пугающую суровость. Се Гуан привык к его мягкому и приветливому выражению лица и почти забыл, как раньше, стоя перед ним, у него подкашивались ноги.

Весь его разум был полон сумбурных мыслей, но в этот миг, когда он вернулся к Хо Минцзюню, вся сумятица чудесным образом утихла. Се Гуан вдруг осознал: не важно, считают ли его другом или любят — такого сильного чувства защищённости, кроме как от Хо Минцзюня, он больше ни от кого не получит.

Подобно тому, как для Хо Минцзюня было естественно «бросаться вперёд, не щадя себя», так и Се Гуана все эти годы жизнь оттачивала, как точильный камень. Он в полной мере хлебнул горечи беспомощного одиночества, ощущая, что его кожа стала медной, а кости — железными[2], но совершенно не выдерживал, когда кто-то держал его — сорную травку — в своих ладонях, словно драгоценный цветок.

Он вошёл во внутренний кабинет, с трудом справляясь с нахлынувшими чувствами, и тихо позвал:

— Минцзюнь.

— Ты пришёл? — Хо Минцзюнь поднял голову, и его холодное выражение лица растаяло, словно снег. — Как прошла запись, всё нормально?

Се Гуан поставил на письменный стол изящную картонную коробку. У него перехватило горло — он ничего не сказал, лишь кивнул.

Хо Минцзюнь сразу заметил, что что-то не так, и поманил его к себе:

— Что случилось? Выглядишь не очень радостным. На записи программы тебя обидели?

Се Гуан не выдержал его тона — мягкого, словно Хо Минцзюнь утешал ребёнка, — прислонился к краю стола позади себя и фыркнул:

— Ты так спрашиваешь, будто все вокруг только и ждут, как бы мне насолить. По-твоему, я такой беззащитный?

— Ты вошёл с таким вытянутым лицом, будто оно сейчас до пола достанет, — ответил Хо Минцзюнь. — Молчал, стоял с опущенной головой… Как мне было не начать надумывать лишнее?

Конечно, только он и мог бы начать надумывать лишнее.

Если бы он не был так чуток к его настроению и не следил за каждым его движением, разве смог бы по одной-единственной фразе сразу понять, что у него плохое настроение?

Се Гуан внезапно наклонился и крепко обнял его.

Хо Минцзюнь остолбенел.

— Минцзюнь, — прошептал Се Гуан у его уха, прижавшись к шее. — Минцзюнь…

Хо Минцзюнь медленно поднял правую руку. Он долго колебался, прежде чем осторожно и сдержанно опустил её на пушистый затылок Се Гуана, а затем стал нежно гладить его по волосам и шее и тихо вздохнул:

— Что же всё-таки так тебя взволновало… Или ты так ко мне ластишься?

— Ничего, — хрипло сказал Се Гуан. — Просто хочу сказать тебе спасибо.

Хо Минцзюнь ещё не успел перевести дух, как его снова будто подвесили на опасной высоте. Он замер в тревоге, ожидая продолжения, — боясь, что следующей фразой Се Гуана будет: «Ты такой хороший человек».

К счастью, приступ сентиментальности у Се Гуана на этом закончился. Он как ни в чём не бывало отпустил Хо Минцзюня, мимоходом поправив его примятый воротник:

— Я принёс тебе угощение. Хочешь попробовать?

Хо Минцзюнь всё ещё был полон сомнений, но тактично не стал расспрашивать дальше и просто согласился:

— Хорошо.

В коробке оказалось изысканное тирамису. Се Гуан всю дорогу нёс его бережно, поэтому десерт сохранил идеальную форму, даже какао-порошок не рассыпался.

По пути в компанию он всё думал о тех нескольких блюдах, что готовили сегодня на передаче. Остановившись на перекрёстке на красный свет, Се Гуан заметил на углу улицы известную кондитерскую и вспомнил итальянскую историю любви, которую Тань Сяотянь рассказывал во время записи программы. Недолго думая, он велел Хуан Чэну притормозить у обочины, зашёл в магазин и выбрал порцию тирамису.

Подумав, что один кусочек будет выглядеть слишком очевидно, он попросил продавца положить ещё несколько чизкейков и брауни.

С тех пор как вчера он осознал эту огромную истину, он всё время был сам не свой и до сих пор не понимал, зачем вообще накупил столько пирожных. Он лишь с надеждой спросил Хо Минцзюня:

— Вкусно?

Хо Минцзюнь:

— Попробуй сам.

Се Гуан покачал головой:

— Я ел во время записи программы. Как тебе на вкус?

— Неплохо, вкус довольно аутентичный, — Хо Минцзюнь взял чашку и отпил воды, чтобы избавиться от сладости во рту. — Только уж слишком приторно. Почему ты вдруг решил купить пирожное? Я всегда думал, что тебе не нравятся подобные десерты.

— Да, к сладкому я равнодушен, — сказал Се Гуан. — Если тебе нравится, я потом изучу вопрос и приготовлю улучшенную версию, не такую приторную.

Хо Минцзюнь взмахнул рукой:

— Не утруждай себя, мне тоже не особо интересно. У этой штуки эстетическая ценность выше питательной: просто красиво выглядит. Если будет время, лучше поскорее приготовь мне те шесть блюд и один суп.

Се Гуан неожиданно для себя обрадовался: похоже, его выдуманное на съёмках передачи «представление о любви» было не совсем беспочвенным.

Вчера он плохо спал, сегодня рано встал на запись программы, провозился всё утро, потом переживал эмоциональные взлёты и падения, и пока разговаривал с Хо Минцзюнем, его стало клонить в сон. Он отвернулся и прикрыл рот, слегка зевнув.

Хо Минцзюнь прервал разговор:

— Стилист придёт в половине пятого. Если хочешь спать, можешь пока вздремнуть.

— В твоём кабинете? — Се Гуан вытер слезинку в уголке глаза. — Тут же люди туда-сюда ходят, не слишком удобно.

Хо Минцзюнь поднялся и открыл дверь в смежное с кабинетом помещение — внутри была небольшая комната отдыха:

— Поспи здесь. Когда придёт время, я разбужу тебя.

Едва Се Гуан увидел кровать, его так сморило, что глаза почти сами собой закрылись. Хо Минцзюнь задернул шторы на окне, и, когда обернулся, увидел, что тот уже лежит с закрытыми глазами.

— Как же он так умаялся, — с беспомощной улыбкой пробормотал он, достал из тумбочки у кровати плед, укрыл Се Гуана, поднял температуру кондиционера на два градуса, а затем тихо вышел, прикрыв за собой дверь.

Стоило ему выйти за дверь, как его лицо мгновенно похолодело.

Хо Минцзюнь прошёл в наружную гостиную и позвонил Хуан Чэну:

— Это я. Что случилось сегодня с Се Гуаном на записи программы?

Хуан Чэн был в полном недоумении, не понимая, что опять стряслось. Ему пришлось подробно пересказать Хо Минцзюню, как прошла сегодняшняя запись.

Посторонние не понимали, но Хо Минцзюнь не мог не понять. Эти метафоры были словно тайные сигналы между ним и Се Гуаном, передававшие на расстоянии некое молчаливое взаимопонимание.

«Он уже всё понял, но не отвернулся и не ушёл». Хо Минцзюнь почувствовал, как сердце у него неудержимо забилось быстрее, и подумал: «Мой деревянный чурбан, кажется, вот-вот зацветёт»[3].

В четыре часа дня Хо Минцзюнь вошёл разбудить Се Гуана.

Нет такого мужчины, который, увидев любимого человека спящим у себя в постели, смог бы устоять, — к тому же это был уже не первый раз.

В прошлый раз, когда Се Гуан болел, у Хо Минцзюня не возникло никаких романтических мыслей. Но теперь на краю этой тёмной и долгой реки тайной влюблённости наконец мелькнул проблеск света — там, где вода сливалась с небом.

Хо Минцзюнь протянул руку и слегка коснулся точки между бровей Се Гуана. Кончики пальцев задержались на переносице, затем спустились к изящным губам. Вся его душа была переполнена невысказанными чувствами, однако он лишь крайне сдержанно наклонился, будто боясь совершить опрометчивый поступок, и оставил между его бровей легчайший, едва заметный поцелуй, словно стрекоза, касающаяся воды.

Он не заметил, как плотно сомкнутые веки Се Гуана слегка дрогнули.

— Просыпайся, — Хо Минцзюнь слегка потряс его через плед. — Пора вставать.

Се Гуан, находясь «между сном и бодрствованием», сонно протянул что-то невнятное, перевернулся на другой бок, уткнувшись лицом в подушку, и ни за что не хотел открывать глаза.

Обычно он спал чутко и проснулся, как только Хо Минцзюнь вошёл, но просто поленился открыть глаза. Кто бы мог подумать, что этот мерзавец явится его лапать? От этих лёгких, как ивовый пух, прикосновений у него внутри всё сладко защекотало, но он не посмел пошевелиться. Пришлось правдоподобно изображать мёртвого. Следом между бровей легло совсем другое прикосновение. Се Гуану потребовалась пара секунд, чтобы осознать, что это было, и у него в голове с грохотом что-то взорвалось.

Предчувствие оправдалось: его тщательно выстроенное «психологическое укрепление», с которого ранее уже осыпались первые куски штукатурки, окончательно рухнуло под этим легчайшим поцелуем, обратившись в мгновение ока в прах.

Они встретились с вероятностью один к десяти миллионам — среди бесчисленных развилок судьбы, где могли разминуться; среди неисчислимых, словно песчинки в Ганге, радостей и печалей, встреч и разлук. И пусть власть бывает грозной, а богатство — безмерным, жизнь обычного человека в этом бурлящем мире всё равно всего лишь крупица земли в горах или капля в море.

За всю жизнь сердце по-настоящему замирает от чувства лишь считаные разы; такое можно только случайно встретить, но невозможно добиться одной лишь волей — словно захватывающий дух мимолётный взгляд посреди первозданного хаоса вселенной.

Се Гуан уже был психологически готов, но в этот миг, когда чувства Хо Минцзюня стали такими очевидными, от его поцелуя у него всё равно защипало в носу, а грудь наполнила сложная, мучительно щемящая нежность, которую невозможно было выразить словами.

Не открывая глаз, он сделал вид, что тянется к мобильному телефону на прикроватной тумбочке, и крепко сжал в своей ладони руку Хо Минцзюня, которой тот опирался о кровать рядом с подушкой.

«Такой взрослый, а такой невинный», — он пытался подавить нахлынувшие чувства, и в голове промелькнули беспорядочные мысли: «Почему бы ему не поцеловать прямо в губы?»

[1] Но вслух Фан Хуэй произносит «господин Се», так как и слово «краб», и фамилия Се Гуана произносятся одинаково. Похоже, госпожа Фан присоединилась к «крабикам» :)

[2] 铜皮铁骨 (tóng pí tiě gǔ) — букв. «медная кожа и железные кости», образное выражение, которое описывает человека как очень крепкого, закалённого, выносливого; стойкого к лишениям и страданиям; физически и морально «несокрушимого».

[3] В оригинале 棒槌要开花 (bàngchuí yào kāihuā) — букв. «деревянная дубина собирается зацвести», разговорное, шуточное выражение: «невозможное становится возможным», «чудо вот-вот случится».