28. Визит к больному

Хуан Чэн смущённо забормотал: 

— Я… простите…

— Ничего, раз уж всё раскрылось, значит, так тому и быть. Не нужно извиняться. 

Се Гуан переоделся, встал перед зеркалом и тут же, словно сбросив прежнюю ленивую расслабленность старичка, прохлаждающегося в теньке, выпрямился во весь свой статный рост и, с лёгкой улыбкой в уголках губ, стал выглядеть весьма элегантно и представительно — прямо приличный человек, если не знать лучше. 

— Такое мог провернуть только он. Просто забудьте, что я что-то говорил, ведите себя как раньше и продолжайте в том же духе.

Случись такая ситуация с обычными друзьями — один подослал к другому своего человека, а потом это вскрылось, — отношения, скорее всего, давно бы испортились, даже при самых благих намерениях. Но Се Гуан мог отнестись к произошедшему с пониманием: он догадывался, что с тех пор как умер Чэн Шэн, Хо Минцзюнь немного замкнулся в себе, редко открывал душу другим и стал неловок в выражении чувств. Поэтому рядом с Се Гуаном он вёл себя не как взрослый человек, соблюдающий меру и дистанцию, а скорее как ребёнок, который завёл домашнего питомца: тащит к нему всё самое лучшее и осторожничает так, будто боится ненароком его загубить.

Хотя Се Гуан довольно точно определил свой статус «редкой диковинки», он всё же был нормальным человеком с самосознанием, и постоянно быть чьим-то питомцем его всё-таки не устраивало. К тому же, хотя они оба были чисты и безупречны, кто знает, как все эти действия могли выглядеть в глазах окружающих.

Се Гуан лишь недавно едва-едва перебрался из восемнадцатого эшелона в восьмой, а статус и положение Хо Минцзюня были неизмеримо высоки. При таком гигантском разрыве их отношения вряд ли можно было бы назвать чистой дружбой.

Он подумал, что всё же необходимо поговорить с Хо Минцзюнем по-серьёзному, и потому повернулся к Хуан Чэну:

— Он в последнее время не занят?

Выражение лица Хуан Чэна выдало его нерешительность.

Се Гуан спросил: 

— Что, есть что-то, о чём неудобно говорить?

Хуан Чэн, которого только что разоблачили, не знал, насколько проницателен Се Гуан, и не хотел ему перечить, поэтому нехотя пробормотал: 

— Разве господин Хо… не сказал вам? Он всё это время дома, поправляется.

Скрытная манера Хуан Чэна напугала Се Гуана, а фраза «всё это время» тут же сорвала его воображение с поводка и понесла его к худшему сценарию. Его лицо мгновенно изменилось: 

— Что за болезнь? Что с ним?

Услышав, как задрожал его голос, Хуан Чэн понял, что тот подумал невесть что, и поспешил исправиться: 

— Ничего серьёзного! Говорят, из-за смены сезона он немного простудился и кашляет.

Лишь тогда сердце Се Гуана наконец успокоилось. Придя в себя, он с удивлением обнаружил, что на спине от испуга выступила лёгкая испарина. Он с трудом выдавил слабую улыбку: 

— Не слышал от него… Это серьёзно?

Хуан Чэн не входил в число телохранителей, которые постоянно сопровождали Хо Минцзюня, поэтому подробностей о его состоянии не знал и лишь молча покачал головой.

— Понятно, — Се Гуан снял примеренный костюм и повесил его обратно. — Я лучше сам у него спрошу.

Когда Хо Минцзюнь получил звонок от Се Гуана, он подумал, что тот звонит из-за присланной одежды. Неожиданно Се Гуан вообще не затронул эту тему, а вместо этого спросил: 

— Чем занимаешься в последнее время?

Первой реакцией Хо Минцзюня было уйти от ответа. Скрывать все свои негативные состояния, казалось, уже стало его инстинктом. В детстве старый господин Хо часто учил его: когда человек достигает определённого положения, он не просто босс или начальник, а скорее символ, образ, в котором личные черты многократно укрупняются. Ему даже не нужно ничего делать — достаточно просто стоять там, и люди уже будут испытывать трепет.

Конечно, старый господин Хо отличался жёстким характером и видел свою роль в том, чтобы внушать благоговейный страх. Хо Минцзюнь был похож на него, но не полностью. Образ Хо Минцзюня как Великого Деспота, благодаря активной пропаганде помощницы Фан, уже глубоко укоренился в сознании людей. Возможно, он не был столь же суров, как его дед, но превосходил его в безжалостности.

Словно он вообще не знал, что значит почувствовать чужую боль как свою.

Неизвестно, какая муха его сегодня укусила, но Хо Минцзюнь внезапно подумал: болен так болен, нечего скрывать.

Особенно от Се Гуана.

— Обострение старой болезни. Лежу в постели, — Хо Минцзюнь отвернулся и сухо кашлянул пару раз. — Врач сказал, что лучше оставаться дома и соблюдать покой.

Се Гуан уже немного разобрался в характере Хо Минцзюня и знал, что за ним водилась привычка упрямо хорохориться и не признавать свои слабости[1]. Он думал, что придётся немного помучиться, чтобы вытянуть хоть слово из председателя Хо, и не ожидал, что тот после первого же вопроса выложит всё по собственной инициативе. Это даже озадачило Се Гуана: 

— А… Серьёзно? Как долго уже болеешь?

— Ничего страшного, скоро пройдёт, — сказал Хо Минцзюнь, непонятно, всерьёз или нет. — Просто не могу выходить из дома. Каждый день сижу взаперти — скучно.

Се Гуан мог без труда заболтать Хуан Чэна до полной растерянности, но рядом с Хо Минцзюнем у него всегда возникало ощущение, будто это уже его самого водят за нос.

Хо Минцзюнь спросил: 

— А ты как? В последнее время занят?

— Более-менее, — ответил Се Гуан. — Через неделю начинаются съёмки, вот тогда всё закрутится.

— В прошлый раз, когда мы виделись, ещё северный ветер дул, а теперь кругом ивовый пух, — медленно произнёс Хо Минцзюнь. — Жаль, что не могу выйти, а то сам бы к тебе заехал. Когда закончишь съёмки и вернёшься, пожалуй, уже и лето пройдёт.

Се Гуан не знал, показалось ли ему, но в словах Хо Минцзюня послышались нотки одиночества. Возможно, когда человек заболевает, он становится более чувствительным. Кто бы мог подумать, что даже такой Великий Деспот, как Хо Минцзюнь, не застрахован от этого.

Се Гуан стиснул зубы и спросил: 

— Может, тогда… я навещу тебя, проведаю?

Хо Минцзюнь помолчал несколько секунд, прежде чем ответить: 

— Не стоит. Разве у тебя послезавтра не пресс-конференция? Готовься как следует, не утомляй себя поездками.

По одному его молчанию Се Гуан почти мог вообразить, как Хо Минцзюнь в одиночестве сидит у окна — бледный, ослабленный болезнью, печальный и одинокий — и произносит своё «не стоит». А когда Се Гуан вспомнил те два комплекта одежды, присланные так вовремя, словно помощь в самую трудную минуту, от пары этих фраз на душе у него снова стало и щемяще, и мягко. Се Гуан настоял: 

— Пресс-конференция займёт всего несколько часов, готовиться особо не к чему. Как раз заодно лично поблагодарю тебя за присланную одежду. Я заеду завтра, скинь мне потом адрес.

— Хорошо.

Хо Минцзюнь подумал и добавил: 

— Спасибо.

Хо Минцзюнь смотрел на медленно опадающие за окном лепестки магнолии. Его лицо было бледнее обычного, но уголков губ медленно коснулась едва заметная, совсем лёгкая улыбка.

Когда-то кто-то сказал ему, что с мягкосердечными людьми методы «властного генерального директора» не работают. Единственный короткий путь к цели — давить на жалость.

Этот удивительный мудрец, не раз битый жизнью, наконец-то вывел для себя этот маленький жизненный урок и в одну тёмную ветреную ночь с величайшей серьёзностью передал его Хо Минцзюню.

В то время Хо Минцзюнь весьма пренебрежительно отнёсся к этому «плоду мудрости», посчитав его шаблонным и абсолютно неискренним. Однако позже, когда случилась эта история с «заменой», Хо Минцзюнь обнаружил, что он ничего не может поделать с Се Гуаном. Поразмыслив как следует, он понял, что в нынешней ситуации остаётся только выставлять себя несчастным.

Постепенно он обнаружил, что этот «жизненный опыт», больше похожий на совет шарлатана, действительно работает.

Но на самом деле человек смягчается и уступает не потому, что действительно считает другого несчастным, а потому, что готов терпеть и идти навстречу именно ему.

И если человек с твёрдым характером, никогда не привыкший легко показывать слабость, всё же готов пустить в ход маленькие уловки и сыграть на жалости ради желаемого, значит, он знает: каким бы способом ни действовал, стоит ему захотеть — тот человек всё равно позволит ему добиться своего.

В сущности, всё это лишь потому, что он уверен: в чужом сердце для него есть место. Вот он и пользуется этим, всячески ластится и выпрашивает заботу.

На этот раз Хо Минцзюнь разыграл карту «несчастной жертвы» с высочайшим мастерством — намёк был тонким и ненавязчивым. Он не только оставил Се Гуану простор для воображения, но и выставил себя человеком чутким и понимающим, а заодно ловко вплёл свои чувства в описание сменившегося пейзажа. Когда утром Се Гуан вышел из дома и ивовый пух тут же облепил ему лицо, он сразу вспомнил о Хо Минцзюне.

Вчера Се Гуан попросил Хо Минцзюня скинуть ему адрес, но, положив трубку и открыв WeChat, увидел сообщение: «Завтра утром я пришлю за тобой машину» — и чуть не выронил телефон. Эти многоходовые уловки Хо Минцзюня одновременно смешили его и оставляли совершенно безоружным. Хо Минцзюнь и вправду немало о нём заботился. Порой Се Гуану даже казалось, что быть его домашним питомцем — не такая уж плохая участь. Но со временем, когда прошлое постепенно поблекнет, Хо Минцзюнь всё равно будет двигаться дальше: понемногу откроет сердце, встретит новых друзей и обретёт более близкие отношения. И кто тогда будет достоин такой тонкой, всеобъемлющей заботы? 

Се Гуан быстро отстучал в ответ: «Хорошо. Тебе что-нибудь нужно? Завтра привезу».

В доме Хо Минцзюня, несомненно, ни в чём не было недостатка. Се Гуан задал вопрос из вежливости, планируя на следующий день привезти фрукты и какие-нибудь укрепляющие средства, просто чтобы выразить своё участие.

Ответ пришёл довольно быстро.

Хо Минцзюнь: «Ты обещал в прошлый раз — два блюда и суп».

Се Гуан: «Когда это я тебе обещал?!»

Хо Минцзюнь: «Во время прошлой трапезы. Кто приходит навестить больного без гостинцев — тот просто бесстыдник. Мне как раз этого и не хватает. Решай сам».

Се Гуан: «Мне кажется, тебе скорее не хватает мозгов. Не волнуйся, завтра закуплю оптом и привезу тебе целый курс таблеток для восстановления здравого смысла».

На следующий день водитель семьи Хо подъехал к его дому. Се Гуан сел в машину с термосом в руках, и они плавно двинулись в восточном направлении. Они ехали до тех пор, пока не оказались у подножия знаменитой живописной горы Чанлэ на окраине города Б. Куда ни посмотри — повсюду деревья, цветы и зелень, среди которых виднелось несколько вилл. По периметру территория была огорожена железной оградой, и стало ясно, что они прибыли к резиденции Хо Минцзюня.

Ворота открывались автоматически. Машина въехала внутрь и ехала ещё минут пять, прежде чем остановилась у главного входа в особняк. К Се Гуану подошёл человек, собираясь открыть ему дверь и принять термос, но он жестом отказался и чуть отстранился.

Во дворе царила тишина, нарушаемая лишь шелестом ветра и щебетом птиц. Кроме прислуги и дворецкого, других людей видно не было. Впервые столкнувшись с такой строгой, церемонной манерой богатого особняка, Се Гуан не почувствовал торжественности — наоборот, всё это показалось ему до смешного пафосным. Ему страшно хотелось рассмеяться, но он сдерживался, и тратил все силы на то, чтобы не дать уголкам губ поползти вверх.

Дворецкий проводил Се Гуана наверх, в спальню Хо Минцзюня. Се Гуану показалось, что идти прямо в спальню при первом визите несколько неуместно, но, войдя внутрь, он увидел, что к спальне примыкала небольшая гостиная. Хо Минцзюнь в повседневной одежде, с ноутбуком под рукой, сидел на диване и ждал его.

— Вот ты и пришёл, — хозяин дома поднялся, чтобы поприветствовать гостя.

Дворецкий слегка поклонился им и вышел, чтобы приготовить чай и угощения. Увидев, что тот ушёл, Се Гуан не выдержал, отвернулся и довольно долго беззвучно смеялся.

Хо Минцзюнь беспомощно посмотрел на него и вздохнул: 

— Ты пришёл навестить больного, а сам хохочешь. Не боишься, что сегодня уже не выйдешь за эти ворота?

— Прости, не сдержался, — Се Гуан принял серьёзное выражение лица и только тогда осмелился повернуться к нему. — У вас тут… интересно. Но ты живёшь так далеко, разве не утомительно ездить на работу?

Хо Минцзюнь подвёл его к дивану, взял термос и поставил на стол: 

— Обычно я здесь не живу. Возвращаюсь сюда лишь на несколько дней в году, когда заболеваю. Здесь есть врач, так что лечиться и принимать лекарства удобнее. А так — ни поесть нормально, ни выспаться; кто бы захотел торчать тут целыми днями?

— Ого, — фыркнул Се Гуан. — Я задал всего лишь один вопрос, а в ответ получил целую тираду. Раньше за тобой не замечалось такого радушия. Что, дома тебя обижают?

[1] 死鸭子嘴硬 (sǐ yāzi zuǐ yìng) — букв. «мертвая утка с твёрдым клювом», даже после смерти утка остаётся с жёстким клювом, который невозможно раскрыть. Идиома описывает человека упрямого, который никогда не признаёт свою неправоту, упорно отстаивает позицию на словах, даже если все понимают, что он не прав.