26. Давняя история

Блюда и вино одно за другим подавали в отдельный кабинет. Се Гуан поднял рюмку, Хо Минцзюнь — белую фарфоровую пиалу со сладким супом, и они несуразно чокнулись: 

— Поздравляю с завершением съёмок.

— Спасибо.

Се Гуан одним глотком осушил половину рюмки. При виде того, как он пьёт, у Хо Минцзюня сразу разболелась голова. Однако, раз уж им с таким трудом удалось поесть вместе, а у Се Гуана явно настроение было неважное, Хо Минцзюнь, чтобы не портить встречу, стал уговаривать его сначала съесть несколько кусочков, чтобы тот снова не перебрал и не начал капризничать.

Сейчас Хо Минцзюнь почти не сердился на Се Гуана: если перед другими он держался холодно и властно, то перед Се Гуаном с трудом мог сохранить хотя бы малую долю этой строгости. К счастью, Се Гуан был не из тех, кто постоянно устраивает сцены — хотя иногда и упрямился, большую часть времени он был рассудительным. Он никогда не принимал близко к сердцу слова Хо Минцзюня о том, что тот хочет его утешить, просто чувствовал, что он к нему хорошо относится, и поэтому тоже хотел относиться к Хо Минцзюню получше. Оба были настроены на снисходительность и уступки, но при этом между ними не было и тени почтительной сдержанности и «уважения друг к другу, как к гостям»[1]. Наоборот, их отношения казались более тесными, чем между обычными друзьями.

— Раньше ты всегда находил причины не встречаться со мной, а сегодня что тебя сподвигло? — спросил Хо Минцзюнь.

Се Гуан лениво поднял на него глаза: 

— Ничего. Просто захотел тебя увидеть, разве нельзя?

Хо Минцзюнь сервировочными палочками положил ему последнюю креветку: 

— Конечно можно. Но у тебя на лбу написано «меня что-то гложет». Давай, поделись, я могу бесплатно побыть твоим душевным наставником.

Се Гуан молча съел креветку и поднял рюмку. Хо Минцзюнь понял намёк и чокнулся с ним своей пиалой. Се Гуан запрокинул голову и осушил её одним глотком.

— Поменьше пей, — не выдержал Хо Минцзюнь, — у этого вина сильный отложенный эффект. Смотри, чтобы завтра голова не болела.

— Хо Минцзюнь, — Се Гуан обратился к нему по имени и фамилии[2], его веки опустились, словно он уже был немного пьян, — разве нам сейчас не хорошо вот так?

Сердце Хо Минцзюня ёкнуло, но выражение его лица ничуть не изменилось: 

— Что ты имеешь в виду?

Се Гуан сказал: 

— Ну, это такие отношения — иногда вместе поесть, иногда встретиться, иногда позаботиться друг о друге. Пусть между встречами проходит много времени, но когда мы в следующий раз увидимся, всё равно можно будет легко смеяться и разговаривать… Без слишком сильной вовлечённости, без необходимости делиться секретами, и даже если связь прервётся, это не причинит… ну… серьёзной боли.

Хо Минцзюнь тайно вздохнул с облегчением. Он поправил воротник, немного подумал и неспешно ответил: 

— У большинства людей отношения именно так и устроены. Но раз ты задаёшь мне этот вопрос, значит, в глубине души сам понимаешь: между нами так не выйдет. Возможно, тебя напугало то, что уже случилось, ты боишься повторения и не хочешь снова сближаться с кем-то слишком сильно. Это нормально, ничего страшного. Как раз поэтому я и должен рассказать тебе всё от начала до конца, чтобы эта заноза не осталась у тебя внутри.

Се Гуан молчал. Прямого ответа он не дал, но само это молчание уже звучало как согласие.

Хо Минцзюнь отпил супа, чтобы смочить горло, и продолжил: 

— Иногда сила чувств не обязательно зависит от того, насколько люди близки. И порой это вообще не в нашей власти.

Се Гуан поднял на него глаза.

Хо Минцзюнь сказал: 

— Это случилось десять лет назад… нет, точнее, уже одиннадцать. Тогда один человек погиб, пытаясь меня спасти. А через десять лет я встретил того, кто был на него очень похож, и стал относиться к нему как к замене, пытаясь через него что-то компенсировать… Если судить только по этим фактам, разве не кажется, что мы с тем человеком были очень близки и у нас была глубокая связь, верно?

Се Гуан промычал: 

— Раз уж даже замена появилась, разве могли отношения быть плохими.

— Его имя тебе тоже известно, Чэн Шэн, — уголки губ Хо Минцзюня слегка приподнялись, в улыбке сквозила горечь, — из деревни Чэнцзя уезда Пинпо провинции Х. Я встретил его, когда мне было двадцать два года. До этого я никогда не бывал в деревне Чэнцзя и вообще не знал Чэн Шэна. Мы общались не больше пяти дней, даже дружбой это не назвать, но именно этот человек принял за меня пулю, а сам был сбит машиной и сорвался с обрыва.

— Ты… — зрачки Се Гуана слегка сузились, он невольно понизил голос и очень осторожно спросил: — Что произошло?

Хо Минцзюнь смотрел в его тёмные влажные глаза, и ему вдруг показалось, будто перед ним настороженное маленькое животное. Сердце отчего-то смягчилось. 

— В тот год меня похитили и привезли в деревню Чэнцзя. Конкретные причины касаются семейного позора, не буду вдаваться в подробности. В общем, из-за различных препятствий семья Хо не сразу начала спасательную операцию, и меня вывезли из города Б и спрятали в деревне Чэнцзя в горах Дасин.

Похитители заперли меня в старом деревенском доме. Двор был обнесён высокой стеной, а вокруг — пустошь и безлюдные места. На руках у меня были наручники, а на ногах — кандалы, и я не мог сбежать. Помощь не приходила, и я не знал, что похитители задумали со мной сделать. Психологически я был в очень тяжёлом состоянии, и на третий день, когда я почти сломался, вдруг через внешнюю стену во двор перелез ребёнок. Он забрался, чтобы помочь достать чей-то мяч. Увидев в доме человека, связанного по рукам и ногам, он вовсе не испугался — глуповато уставился в окно, посмотрел немного и убежал.

Се Гуан усмехнулся его описанию: 

— Деревенские дети все смелые.

— Это не преувеличение, Чэн Шэн и правда был немного глуповат, — Хо Минцзюнь указал на висок, — возможно, это была какая-то задержка развития. Тогда ему было как минимум четырнадцать-пятнадцать лет, но ум явно отставал от сверстников: он реагировал медленно и понимал всё с трудом. Это я обнаружил позже, общаясь с ним. В тот день он ушёл с мячом, и я подумал, что он, возможно, испугался, но также питал слабую надежду: вдруг он расскажет взрослым. Кто бы мог подумать, что с наступлением ночи он снова перелезет через стену и… принесёт мне булочку маньтоу.

Хо Минцзюнь, казалось, улыбнулся на этом месте, но улыбку тут же затмила грусть в глазах: 

— Раньше в том доме жил старый слепой. Чэн Шэн часто тайком носил ему еду, а старик рассказывал ему истории. Позже старик умер, дом опустел, но он всё равно часто туда ходил, и когда в то утро увидел внутри человека, видимо принял меня за нового «старого слепого».

Тогда я понимал, что вряд ли дождусь спасения, а рядом как раз оказался Чэн Шэн. Поэтому я объяснял ему ситуацию по частям, максимально просто, чтобы он помог мне сбежать. Мы планировали это четыре дня. Чэн Шэн каждый день крутился около двора. Похитители, считая его простоватым глупым мальчишкой, совсем не опасались его и часто посылали за сигаретами или выпивкой. На пятый вечер Чэн Шэн принёс им бутылку домашнего самогона. Та бутылка свалила обоих похитителей, Чэн Шэн пробрался внутрь, украл ключи, и мы побежали к дороге за деревней.

Я не доверял местным жителям и не имел опыта выживания в дикой природе, поэтому не мог скрыться в горах, — оставалось только надеяться, что на дороге удастся остановить машину и попросить о помощи. В ту ночь был сильнейший за последние десять лет ливень. Мы с Чэн Шэном шли по дороге вниз с горы, но ни одна машина не останавливалась. А похитители, неизвестно как очнувшись, обнаружили мой побег и погнались за нами на машине.

Се Гуан слушал, затаив дыхание; сердце тревожно сжималось: 

— И вы… 

Хо Минцзюнь больше не мог сохранять прежнюю невозмутимость: на его лице постепенно проступила боль, которую он изо всех сил сдерживал. Ночные кошмары, преследовавшие его много лет, и пронзительная тяжесть в сердце — тяжёлая, словно тысяча цзюней[3], — в конце концов обернулись лишь лёгким вздохом. 

— Мы были загнаны в тупик. Я думал только о том, чтобы нас не догнали, но забыл, что у них есть оружие. Похитители были пьяны, поэтому первый выстрел вышел неточным, а шум дождя заглушил звук. В состоянии страха и паники я этого даже не заметил. А бежавший впереди Чэн Шэн услышал. Хотя в общении с людьми он реагировал медленно, зато двигательные рефлексы у него были отличные, и было почти врождённое чутьё на опасность. Чэн Шэн вдруг остановился, а я всё ещё бежал, поэтому когда прозвучал второй выстрел, он оказался позади и бросился прикрыть меня от пули. Он оттолкнул меня на несколько шагов в сторону, и третья пуля пробила мне правое лёгкое. Если бы я остался на прежнем месте… она была бы нацелена мне прямо в сердце. Из-за дождя дорога была скользкой, и как раз на том участке был крутой поворот. Похитители не справились с управлением, и машина, виляя из стороны в сторону, понеслась на нас. В ту ночь всё происходило очень быстро, многие детали я до сих пор до конца не понял. Я не знаю, куда именно попала пуля, ранившая Чэн Шэна, и как он обнаружил опасность. Последнее, что осталось в памяти, — как он изо всех сил толкнул меня к внутренней стороне дороги, а затем прямо на моих глазах его сбила неуправляемая машина, и он вместе с ней сорвался с обрыва.

Се Гуан был потрясён. Он приоткрыл рот, но так и не смог произнести ни слова. Долго просидев в оцепенении, он наконец запрокинул голову, допил всё, что оставалось в рюмке, и тихо сказал: 

— Прости.

Он вдруг осознал, что перед лицом смертельной опасности все казавшиеся важными обиды и противоречия, недоразумения и ссоры на самом деле так ничтожны.

Само то, что человек жив, — уже удача.

Хо Минцзюнь покачал головой, показывая, что всё в порядке: 

— Когда я очнулся, уже был в больнице провинциального центра. Тогда всё, что касалось последствий, взял на себя мой второй дядя. Ниже дороги полиция нашла разбившуюся при падении машину, а рядом были три обгоревших тела: двое взрослых и один подросток лет пятнадцати. Вот, в общем, и всё, что тогда случилось.

Хо Минцзюнь поднял со стола пиалу и отпил уже остывшего супа: 

— Все эти десять лет я пытался понять: если между людьми возникает эмоциональная связь, если один готов что-то отдать ради другого, у этого ведь должна быть причина. Может, это кровное родство, выгода, а может, гормоны. Но какие чувства Чэн Шэн мог ко мне испытывать? Почему же он не пожалел собственной жизни, чтобы спасти меня? Даже самые прочные кровные узы не всегда способны на такое, а какой-то ребёнок, который даже толком не понимал, кто я, сделал это.

— Возможно, всё не так сложно, как ты думаешь, — сказал Се Гуан. — Не измеряй ребёнка взрослыми мерками. Может, ты просто ему понравился, он хотел с тобой поиграть, вот и старался изо всех сил защитить.

— Не мерить всё выгодой, а доверять собственному сердцу, верно? — спросил Хо Минцзюнь. — Ты ведь спрашивал меня об этом — так вот, это мой ответ. То, на каком уровне держатся наши отношения, насколько мы близки или далеки, насколько глубока наша связь, нельзя измерить мензурками и пробирками. Да, когда я только начал с тобой общаться, у меня были свои скрытые намерения. Но всё, что произошло потом, уже почти не имело к ним отношения. Я просто хотел, чтобы ты жил немного лучше.

Се Гуан глухо сказал: 

— То, что ты описываешь, называется не «действовать по зову сердца», а скорее «делать, что вздумается».

Слова Се Гуана неожиданно поставили Хо Минцзюня в тупик: он едва не поперхнулся, не зная, что ответить, но мрак в его сердце от этой фразы странным образом почти рассеялся. 

— Я рассказываю это тебе не для того, чтобы оправдаться. То, что я раньше скрывал от тебя правду и обманывал твои чувства, — действительно моя вина, — сказал он. — Поэтому сейчас я объясняю тебе свои скрытые мотивы в попытке добиться смягчения наказания.

Се Гуан: 

— …Вообще-то, я не очень хочу знать.

— Я общался с Чэн Шэном недолго, всего несколько дней, ничего не знал о его происхождении или семье, да и его самого толком не успел узнать. А когда получил известие о его смерти, я был в больнице и не видел тело своими глазами. То есть я только слышал, но сам лично не подтвердил факт смерти Чэн Шэна.

— Погоди, — Се Гуан уловил в его словах неладное, — что это значит?

Хо Минцзюнь не ответил и продолжил: 

— Я помню только его лицо, но тогда он был ещё ребёнком: черты ещё не сформировались и с возрастом могли измениться. Поэтому, увидев тебя, я почувствовал что-то знакомое, но не мог быть уверен до конца. Всё, что я знал о Чэн Шэне, сводилось к нескольким особенностям, которые я успел заметить. Ты, должно быть, уже понял, что не только внешностью, но и в некоторых аспектах вы удивительно похожи. И самое главное: твоя потеря памяти от удара головой и происшествие с Чэн Шэном произошли в один и тот же год и месяц.

Се Гуан был потрясён до глубины души тем, что услышал.

Хо Минцзюнь сказал: 

— Я сближался с тобой не потому, что считал тебя заменой, а потому что… 

Он пристально посмотрел на Се Гуана.

— В то время мы думали, что ты, возможно, и есть Чэн Шэн.

[1] 相敬如宾 (xiāng jìng rú bīn) — досл. «относиться друг к другу с уважением, как к гостям». Эта идиома восходит к «Книге обрядов», где описывался идеал супружеских отношений: муж и жена должны обращаться друг с другом так же почтительно, как с гостями. Со временем выражение стало устойчивым образом гармоничного и уважительного брака, в котором супруги сохраняют вежливость, сдержанность и внимание друг к другу, не позволяя привычке или бытовым мелочам разрушать уважение.

[2] В китайской традиции «назвать кого-то по имени и фамилии» — это знак дистанции, отчуждения или особой серьёзности. В противоположность использованию званий/титулов/уважительных обращений или обращения в уменьшительно-ласкательной форме.

[3] 重逾千钧 (zhòng yú qiān jūn) — «тяжелее тысячи цзюней», то есть невыносимо тяжёлый, огромная ноша (образно — моральное или психологическое бремя). А вообще это около 15 тонн, так что действительно тяжёлая ноша :)